Следующий день после встреч с Ольгой и Сергеем пах не победой, а томным ожиданием. Это было похоже на паузу между взмахом скальпеля и тем моментом, когда из разреза показывается то, что скрыто внутри. Я очистила поле от второстепенных фигур, но главный хищник все еще был в тени. А в тени, как известно, отлично плодятся тараканы. И крысы. И прочая финансовая нечисть, которую теперь предстояло вытащить на свет.

Утро я встретила в своей квартире, и ритуал был неизменен: кофемашина «Веста», густой запах свежемолотых зерен, первый глоток, который не будит, а включает мозги, как ключ зажигания — двигатель. Пока аппарат шипел и булькал, я оценила свой гардероб. Сегодняшний день не требовал театральных костюмов для давления на бюрократов. День требовал функциональной брони для погружения в цифровые дебри. Я надела черные джинсы из плотного стрейча, которые сидели как вторая кожа, но не стесняли движений, и просторную кашемировую водолазку цвета темного графита. Ее мягкость была обманчива — под ней скрывалась собранность туго натянутой тетивы. Волосы были собраны в небрежный, но точный хвост. Никаких украшений, кроме часов с хронографом. Сегодня я была не переговорщиком, а оператором, ожидающим данных для анализа. И самая важная часть экипировки лежала на столе — мой ноутбук.

Кофе был готов. Я взяла чашку и села за стол, глядя на черный экран. Интуиция, наждаком отточенная на сотнях дел, шептала одно: все вращается вокруг денег Виктора. Вокруг паники, которая прячется за его напыщенностью. Но шепот интуиции в суде — не аргумент. Нужны были цифры. Факты. Цифровой скелет, на который можно было бы нарастить мясо обвинений. Пора было звонить Кире.

Я запустила программу защищенной связи — сложную штуковину, которую я для клиентов объясняла так: «Представьте, что мы говорим через две консервные банки, но перед этим наш разговор разрезали на миллион кусочков, перемешали с мусором и отправили разными дорогами, а на той стороне его снова склеили». Обычно после этого они кивали с остекленевшим взглядом, и вопросы о технологиях прекращались.

На экране через пару секунд возникло лицо Киры. Растрепанные волосы, умные, быстро сканирующие глаза за очками в толстой оправе и футболка с принтом, изображавшим грустного робота, держащего в руках букетик из проводов и микросхем.

— Привет, — сказала я без лишних предисловий. — Какие новости с фронтов?

— Работа кипит, — ответил он, и его пальцы уже застучали по клавиатуре где-то за кадром. — По Виктору и родне — уже есть предварительная сводка. По Кастальскому и его музам — коплю культурный слой. Но самое сочное, думаю, тебя ждет именно в финансовой части.

— Показывай самое убойное по Виктору, — потребовала я, делая глоток кофе. — Мне нужна не просто картина, а та самая трещина, в которую можно вставить лом.

— Смотри, — голос Киры звучал с холодным, почти хирургическим интересом. — Твой Виктор — не жадный дилетант. Он системный вредитель. Его «Кастальский и Ко» — это не компания, а черная дыра. Деньги туда заходят, но не возвращаются. Основной актив, галерея «Вернисаж», стабилен, но мал. Все остальное — долги и замороженные проекты. А этот, — он выделил ярко-красную пульсирующую линию, уходящую в клубок из десятка фирм-однодневок, — это его лебединая песня. Проект «Сеть арт-пространств». Полный провал. Он вбухал туда все: деньги компании, свои и, что самое интересное, средства, которые ему якобы «одалживал» дядюшка Эмиль еще при жизни. Под залог будущих долей в наследстве, естественно.

Я вглядывалась в схему. Картина была настолько ясной, что не требовала пояснений. Это был классический крах менеджера-авантюриста: создание видимости деятельности, откаты, вывод средств в никуда, попытка прикрыть одну дыру, создавая другую. Но масштаб был приличным. Не мелкое жульничество, а полноценное корпоративное самоубийство.

— И когда это все рухнуло? — спросила я.

— Официально — полгода назад. Когда начались суды с недобросовестными партнерами и проверки по поводу разрешений на строительство. Но процесс гниения начался раньше. И вот здесь, — Кира переключил вид, и на экране появилась хронологическая шкала с отметками, — начинается самое интересное. За четыре месяца до смерти Кастальского-старшего твой Виктор предпринимает пять — ты только вдумайся, пять — попыток в одностороннем порядке переписать условия управления наследственным фондом. Сместить старого управляющего, получить право единолично распоряжаться самыми ликвидными активами. Все попытки были заблокированы. Старик оказался не лыком шит.

Я чувствовала, как у меня внутри зажигается тот самый холодный, цепкий азарт. Это была не жадность. Это была агония. Агония человека, который понимает, что почва уходит из-под ног, и хватается за соломинки, которые тут же ломаются.

— А что у него с документами? — уточнила я. — Он же не просто просил, он наверняка что-то подделывал.

— Точно. — Кира почти улыбнулся. — За два месяца до смерти дяди была попытка провести сделку по продаже небольшой, но доходной галереи «Северный свет». Через цепочку подставных лиц, естественно. Чтобы вывести деньги и заткнуть самые кричащие дыры. Он даже попытался подделать электронную подпись юриста фонда. Но система защиты сработала, сделка была заблокирована, а в фонд ушло автоматическое уведомление о попытке мошенничества.

Вот он. Первый настоящий, неоспоримый «крючок». Не предположение, не домысел. Конкретная, задокументированная попытка совершить преступление. Прямой мотив для последующей кражи завещания: если легально и полулегально ничего не получается, остается криминал. Мозг уже начал выстраивать логическую цепь: провал сделки с галереей → отчаянная нужда в деньгах → осознание, что по закону ему ничего не светит → решение украсть и подменить завещание.

— Есть доступ к самому уведомлению? Копии документов по той сделке? — спросила я. Я уже мысленно примеряла, как эту информацию можно использовать.

— Как же без этого. — Кира щелкнул чем-то на своем конце. — Пакет документов уже у тебя в защищенной папке. Скан уведомления, переписка, схема движения денег, которая была заблокирована. Все, как ты любишь — красиво упаковано и неотразимо в суде.

— Отлично. — Я откинулась в кресле. Остальная информация — про Ольгу, Сергея, их мелкие интриги и выведенные из провального проекта деньги — теперь казалась фоном. Главная цель была выделена, прицел взведен. — А что по биографии Кастальского?

— Это дольше. — Кира сменил тон на более сосредоточенный. — Архивы старых газет оцифрованы через пень-колоду. Но кое-что нашел. Лидия Петровна Сомова, художница-график. В конце восьмидесятых — начале девяностых была его музой, часто фигурировала в статьях о его выставках. Потом ее имя резко пропадает из всех светских хроник. Как будто испарилась. Платежи, которые я находил, идут на ее имя, адрес в Тарасове: улица Горийская. Суммы небольшие, но регулярные. Как пенсия. Только не от государства.

Старая муза, получающая тайную «пенсию» от художника. Это пахло не жадностью, а чем-то другим. Чувством вины? Невыплаченным долгом? Раненой гордостью? Это была уже не финансовая, а эмоциональная нить. И такие нити иногда рвутся с самым громким звуком.

— Хорошо, — сказала я. — По Виктору работа закончена. Жду полный пакет. По Лидии — продолжай копать. Мне нужен контакт, понимание, что ее связывало с Кастальским.

— Будет сделано. — Кира сделал пометку у себя в воздухе, как мне показалось. — Цифровой скелет Виктора Кастальского собран и упакован. Принимай груз.

Связь прервалась. Я осталась сидеть в тишине своей квартиры, вглядываясь в схему на экране. Красная линия провального проекта пылала, как открытая рана. Теперь у меня было не просто подозрение. У меня был цифровой труп, и на нем было множество отпечатков пальцев самого Виктора.

Я закрыла ноутбук. Кофе окончательно остыл. Но внутри было жарко от холодного, методичного возбуждения. Ольга и Сергей были мелкими хищниками, грызущими свои законные куски. Виктор был тем, кто пытался сожрать весь торт, подавился и теперь в панике пытался выплюнуть кости, чтобы его не уличили. И эти кости теперь были у меня.

Следующий шаг был очевиден. Нельзя было просто прийти и ткнуть его носом в документы. Это вызовет яростное отрицание, агрессию, захлопывание всех щелей. Нужно было сделать так, чтобы он сам наступил на эти грабли. Чтобы он, уверенный в своем превосходстве, в том, что он всех переиграл, сам проговорился. Мне нужно было сыграть на его самом большом страхе — страхе разоблачения — и на его самом большом заблуждении — уверенности, что он умнее всех, особенно какой-то частной детективши.

План начал вырисовываться сам собой, тонкий, как лезвие. Та самая провальная попытка продажи галереи «Северный свет» была идеальным инструментом. Не самое крупное, но очень показательное фиаско. Идеальный пробный камень.

Я встала и подошла к окну. За стеклом медленно темнело, на город опускался вечер. Где-то там, в своей стеклянной «Вершине», Виктор, наверное, строил новые козни, пытаясь придумать, как избавиться от меня. Он и не подозревал, что я уже мысленно перешагнула через этап угроз. Теперь я держала в руках не пистолет, а скальпель. И знала, куда именно нужно сделать первый разрез.

Охота вступала в новую фазу. Из фазы сбора информации — в фазу активной психологической дуэли. И у меня теперь был неоспоримый перевес. Я знала его слабое место. А он о моих — только догадывался.

Я повернулась от окна и пошла на кухню, чтобы налить себе свежего кофе. Нужно было продумать каждое слово, каждую интонацию для предстоящего разговора. Виктор Кастальский думал, что он охотник. Но очень скоро он поймет, что уже давно попал в капкан. И крышку этого капкана он захлопнул на себя собственными жадными руками.