Я взглянула на часы. Одиннадцать двадцать. Время в графике было. Бизнес-центр «Серебряная башня», где, согласно данным, располагался офис Сергея Кастальского, находился в пятнадцати — двадцати минутах езды в сторону нового делового района, с учетом светофоров и утреннего трафика, который уже схлынул.

Дорога через центр и новые кварталы позволила немного перестроиться, сменить режим. С Ольгой я говорила на языке процедур, нарушений, намеков на профессиональную некомпетентность. С Сергеем, судя по краткому своду, нужно было говорить иначе. На языке фактов, выгоды, расчета и эффективности. Он не был юристом-педантом. Он был «бизнесменом, управленцем». Его мир — цифры, ключевые показатели эффективности, KPI, рентабельность, логистика. Его офис — в дорогом бизнес-центре. Его костюм — «скромность от Armani», то есть демонстрация статуса через подчеркнутую, дорогую сдержанность. Полная противоположность и Ольге, и тем более Эмилю Кастальскому.

«Абсолютно рационален, прагматичен, холоден. Его среда — стерильность, минимализм, отсутствие личных следов. Он хорошо отлаженный, но совершенно бездушный калькулятор». Эти слова из свода вертелись в голове, складываясь в предварительный психологический портрет.

«Серебряная башня» была полной, разительной противоположностью старинному особнячку «Статуса». Двадцать пять этажей зеркального стекла, полированного металла и холодного отраженного света. Архитектурный минимализм, доведенный до стерильной, почти больничной чистоты. Войдя в огромный, высоченный холл с гигантскими зеркальными потолками и полированным до зеркального блеска гранитом пола, я почувствовала, как будто попала внутрь гигантского, идеально чистого, дорогого и бездушного холодильника. Здесь не пахло ни старым деревом, ни пылью, ни страхом. Воздух был искусственно очищен, ионизирован, отфильтрован и лишен каких-либо ощутимых признаков жизни. Здесь пахло только деньгами. Безликими, отмытыми, лишенными запаха и истории деньгами.

Меня на ресепшен встретила улыбчивая, безупречно одетая в служебную форму администратор с безукоризненным макияжем. Я назвала имя и компанию Сергея Кастальского. Она проверила список на планшете, улыбнулась еще шире и белее, сказала, что господин Кастальский меня ожидает, и проводила до лифтов особым, отточенным жестом, будто я была почетным гостем или важным потенциальным клиентом, а не частным детективом, пришедшим с неудобными вопросами о наследстве.

Его кабинет располагался на восемнадцатом этаже. Вид из панорамного окна должен был быть впечатляющим — почти весь Тарасов как на ладони. Но когда я вошла после тихого сигнала и разрешающего «заходите» из динамика, мое внимание привлек не вид, а сам кабинет. Он был… пуст. Нет, не пуст в буквальном смысле. Он был заполнен дорогими, дизайнерскими, явно подобранными стилистом вещами: длинный стол из светлого дерева с абсолютно чистой столешницей, кресло в стиле модерн середины века, пара абстрактных графических работ в тонких черных рамках на стенах, несколько томов по менеджменту и экономике на открытой полке, дорогая кофейная машина на отдельном столике. Но в этой обстановке не было ни капли личности, следов присутствия живого человека. Как в номере высшего класса дорогого отеля, который только что подготовили к заселению очередного особо важного гостя: все безупречно, все на высшем уровне, и ни одна деталь не говорит о том, кто здесь живет или работает.

Сергей Кастальский поднялся из-за стола, чтобы поздороваться. Движения — плавные, экономичные, лишенные суеты или резкости. На нем был тот самый костюм, описанный в своде. Серый, идеального, словно отлитого по форме кроя, из ткани, которая даже не шелестела при движении. Галстук — темно-синий, без единого узора или текстуры. Рубашка — белоснежная, с идеальными, острыми складками. Он выглядел как человеческое воплощение делового стиля: успешный, подтянутый мужчина лет сорока с небольшим, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме вежливого, предупредительного, но абсолютно отстраненного интереса. Его рукопожатие было крепким, сухим и ровно настолько продолжительным, сколько положено по негласному протоколу — не короче, не дольше.

— Татьяна Иванова, — снова представилась я, на этот раз позволив себе короткий, оценивающий, почти сканирующий взгляд, который я обычно применяла к обстановке. — Рада встрече.

— Сергей Кастальский. — Он слегка кивнул, жестом пригласил сесть в кресло напротив его стола. Садясь, он поправил манжету рубашки, и я заметила дорогие, но скромные часы на тонком ремешке. — Менеджер по развитию региональных активов «Транс-Логист». Чем обязан?

Его голос был ровным, бархатистым, без эмоциональных перепадов. Он смотрел на меня, но его взгляд был… пустым. Как у очень умной, натренированной, но совершенно бесстрастной рыбы, изучающей новый объект в аквариуме.

— Расследованием, связанным с наследством вашего троюродного дяди, Эмиля Кастальского, — сказала я прямо, отбросив формальности и многослойные формулировки, которые сработали с Ольгой. С этим человеком они были бы лишними, как орнамент на процессоре. С ним нужно было говорить на языке голых фактов, выгоды и расчета, сразу переходя к сути.

— Я в курсе, — кивнул он, сложив руки на столе. Пальцы — длинные, ухоженные, без единого кольца или иного украшения. — Виктор меня в общих чертах информировал. Академия искусств проявляет определенное беспокойство насчет некоего спорного завещания. Хотя, насколько я понимаю из краткого общения с нотариусом, ведающим делом, юридических оснований для такого беспокойства на текущий момент не имеется.

— Основания, как и их отсутствие, определяются в процессе сбора и анализа всей совокупности информации, — парировала я, держа спину прямо, но без нарочитой напряженности. — Вы, как родственник и человек, профессионально занимающийся управлением активами и оценкой рисков, наверняка понимаете, что любая неопределенность в таком вопросе, как крупное наследство, — это прямые финансовые, временные и репутационные риски. Для всех сторон, включая, разумеется, и вас.

— Риски поддаются количественной оценке, управлению и минимизации, — заметил он, ни на миг не меняя выражения лица, будто произносил заученную аксиому. — На данный момент мои персональные риски, связанные с этим наследственным делом, минимальны и просчитаны. Я являюсь наследником по закону. Моя доля определена Гражданским кодексом. Процедура вступления в наследство идет своим установленным чередом. Вмешательство частного детектива, простите за прямоту, не добавляет процессу определенности. Скорее, вносит дополнительную, неучтенную и плохо прогнозируемую переменную, что с точки зрения базового управления рисками нежелательно.

Он был холоден, как алгоритм, как хорошо настроенная машина для принятия решений. Никакого раздражения, как у Ольги. Никакой попытки давить возрастом, статусом или угрожать. Простая, рациональная, почти математическая констатация. Он видел во мне новую, неучтенную переменную в своем жизненном уравнении, и эта переменная его слегка раздражала ровно настолько, насколько может раздражать сбоящая программа, потому что вносила элемент непредсказуемости, который сложно просчитать и заложить в модель. Но не более того.

— Переменная может стать критической, если в уравнение добавятся новые, ранее неизвестные факты, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Его взгляд был пуст и не отражал ничего, кроме собственного отражения. — Например, факты, касающиеся финансовых взаимоотношений между наследодателем и третьими лицами, о которых другие наследники могли не знать или не придавать значения. Или… факты финансовых вложений или обязательств некоторых из наследников в проекты, которые, как может внезапно выясниться, имеют прямую или косвенную связь с наследственной массой, активами или долгами самого наследодателя.

Я осторожно, но четко, без лишних эмоций намекнула на то, что выудил Кира в предварительных данных: информацию о том, что Ольга и Сергей вложили какие-то средства в один из авантюрных проектов Виктора, связанных с перепродажей картин и арт-объектов. Сергей не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он лишь слегка наклонил голову набок, будто рассматривая интересную, но чисто абстрактную, отстраненную задачу.

— Мои личные инвестиционные решения и текущий портфель — это отдельная, приватная тема, не имеющая прямого и документально подтвержденного отношения к наследственному делу Эмиля Кастальского, — произнес он с той же ледяной, непробиваемой, вежливой монотонностью. — Если у вас есть конкретные, юридически значимые вопросы, касающиеся непосредственно процедуры наследования его имущества, задавайте. Я постараюсь ответить в меру своей компетенции и осведомленности. Если таких вопросов нет — должен извиниться, у меня через двенадцать минут планерка с руководством филиала по видеосвязи, подготовка к которой требует концентрации.

Разговор был исчерпан за три минуты. Он не дал ни одной слабины, не проявил ни единой эмоции, не вышел за рамки заготовленных, как мне казалось, фраз из корпоративного глоссария. Он был как хорошо настроенный чат-бот, отвечающий на вопросы в рамках заданной темы.

— Конкретный вопрос, пожалуй, один, — сказала я, вставая. Раз уж игра по его строгим правилам не шла, можно было позволить себе легкую, почти философскую провокацию, просто чтобы посмотреть, есть ли в этой машине хоть какая-то живая кнопка. — Гипотетический. Если бы вам, как специалисту по управлению рисками, пришлось оценивать, кто из участников этой ситуации представляет большую операционную угрозу для спокойного, быстрого и законного раздела наследства — амбициозный родственник, испытывающий, по некоторым неподтвержденным данным, значительные финансовые трудности и давление, или педантичный юрист, одержимый формальностями иногда в ущерб здравому смыслу и скорости, — кого бы вы, на основе вашего профессионального опыта, определили в категорию более высокой вероятности наступления негативного события? — Сергей Кастальский впервые за всю короткую встречу проявил что-то похожее на живую, человеческую эмоцию. Не раздражение, не гнев. Легкое, едва уловимое движение брови, выражающее не столько удивление, сколько легкое недоумение, будто его спросили, какая операционная система лучше для сервера, а он не ожидал такого сугубо технического вопроса в разговоре о наследстве.

— Опасность — понятие эмоциональное и неконкретное, — ответил он, тоже поднимаясь. Его движения были такими же плавными и экономичными. — В классическом управлении рисками мы оперируем понятием «вероятность наступления неблагоприятного события, умноженная на величину потенциального ущерба». Виктор… как вы верно отметили, эмоционален и, по слухам, испытывает проблемы с ликвидностью. Эмоции ведут к неоптимальным, зачастую излишне рискованным решениям. Рискованные решения повышают вероятность юридических ошибок, конфликтов и непредсказуемых действий. Конфликты ведут к издержкам — временным, финансовым, репутационным. Ольга… ригидна. Ригидность ведет к замедлению процессов, к излишней бюрократизации, к сопротивлению любым изменениям, что также увеличивает временные и административные издержки и может создавать почву для процедурных споров и задержек. С точки зрения управления процессом оба поведенческих фактора нежелательны. Но это не «угроза» в бытовом, эмоциональном смысле. Это — издержки. Ими можно и нужно управлять: минимизировать контакты и зависимости от эмоциональной стороны, максимально формализовать и регламентировать взаимодействие с ригидной.

Вот и весь он. Ходячий, дышащий калькулятор. Для него не существовало понятий «жадность», «месть», «страсть», «любовь к искусству», «творческая мука». Только «эффективность», «риски», «издержки», «процедура», «управление процессом». Он был абсолютно, до мозга костей рационален и потому абсолютно предсказуем в своих реакциях. И он был совершенно не опасен в настоящей схватке за наследство, в драме, потому что для него это была не битва, не драма, не семейная сага. Это была очередная сделка, очередной, не самый значительный актив в диверсифицированном портфеле, с заранее известной, пусть и не самой большой, но предсказуемой доходностью и прописанными в законах рисками. Он не стал бы рисковать, лезть в драку, подделывать документы, угрожать или устранять. Это было бы нерационально, неэффективно, слишком дорого с точки зрения потенциальных репутационных и юридических потерь при минимальной гарантированной прибыли. Он бы просто просчитал самый выгодный, безопасный и законный вариант в рамках имеющихся данных и действовал бы строго по нему, как по инструкции. Такие не убивают. Они оптимизируют. Они не горят желанием получить все — они довольствуются своей, четко просчитанной долей, экономя время и нервы. А самые страшные, самые непредсказуемые преступники никогда не бывают такими рациональными. Им всегда чего-то не хватает: денег, признания, любви, острых ощущений, чувства власти. У Сергея, судя по всему, всего было ровно столько, сколько он считал необходимым и достаточным для своего комфортного существования в своей стерильной вселенной.

— Благодарю за уделенное время и… за исчерпывающее разъяснение вашего профессионального подхода к ситуации, — сказала я, направляясь к выходу.

— Удачи в… управлении неопределенностью, — произнес он мне вслед. В его голосе не было ни капли сарказма, ни скрытой угрозы, ни даже легкой иронии. Была ровная, вежливая констатация, как в автоматическом ответе электронной почты «получено к сведению».

Выйдя в стерильный, пропитанный безликим светом холл, я позволила себе глубоко, полной грудью вдохнуть. Воздух здесь был слишком чистым, безжизненным, как в скафандре. Сергей Кастальский оказался полной противоположностью и Ольге, и Виктору. Ольга — мелкий, суетливый, трусливый бюрократ, дрожащий за свою бумажную империю собственной значимости. Виктор — амбициозный, эмоциональный, отчаянный хищник, балансирующий на краю и готовый на риск, потому что отступать некуда. Он опасен именно потому, что не всегда просчитывает все ходы на десять шагов вперед, способен на отчаяние, на импульсивный, разрушительный, непредсказуемый поступок. Он может сломать систему, потому что сам едва в ней держится и ему нечего терять. Сергей же был идеальным продуктом этой самой системы, ее отполированным, безупречно работающим винтиком. Холодным, рациональным, эффективным и потому не способным на реальный прорыв, на творчество, на преступление из страсти, мести или отчаяния. Он мог совершить подлость или юридическое нарушение, только если это было бы четко расписано в бизнес-плане, одобрено юристами, сулило стопроцентную гарантированную выгоду при близких к нулю рисках и не грозило потерей репутации или свободы. Угроза исходила не от таких бездушных калькуляторов. Угроза исходила от тех, у кого счеты были со сбоями, у кого в уравнении жизни была отрицательная величина, тот самый черный ноль или даже красная цифра долга, за которой — пропасть. От тех, кто боялся потерять ВСЕ — статус, богатство, лицо, а не просто недополучить запланированную прибыль.

Я ехала обратно в свой район, лавируя между потоками машин, и в голове наконец выстраивалась окончательная, четкая, почти осязаемая картина. Ольга и Сергей были устранены. Не физически, конечно, и не из дела. Они были устранены как серьезные игроки, как источник реальной угрозы для моего расследования и, что гораздо важнее, как главные подозреваемые в крупной афере, краже или тем более в убийстве. Ольга — мелкая, трусливая формалистка, чей главный и, по-видимому, единственный страх — быть уличенной в профессиональной некомпетентности перед лицом коллег-родственников и профессионального сообщества. Сергей — бездушный, холодный прагматик, для которого наследство дяди-художника было просто еще одним, не самым значимым активом в диверсифицированном инвестиционном портфеле, не стоящим лишних телодвижений, нервов и уж тем более криминальных рисков.

Их мотив, если его можно так назвать, был чист и прост до примитивности — простая, мелочная, обывательская жадность. Жадность к своей узаконенной, отмеренной цивильным кодексом доле, к формальному обладанию, к подтверждению своего социального статуса через обладание имуществом. Никаких тайн, связанных с Кастальским-художником, с его внутренним миром. Никакого интереса к его истинной воле, к Академии, к его искусству, к тому, что он хотел или не хотел оставить после себя миру. Они видели только цифры в потенциальной банковской выписке, квадратные метры квартиры на набережной и, возможно, аукционные каталоги. И в этой духовной нищете, в этой ограниченности кругозора до материального была их ничтожность и, как ни парадоксально, их алиби для серьезного, осмысленного преступления.

Теперь все, абсолютно все сходилось в одной точке, как лучи прожектора. Весь хаос, вся запутанная паутина лжи, полуправд, притворства, страхов и угроз, окружавших дело Кастальского, вращалась вокруг одной-единственной оси — Виктора Кастальского. Его шаткое, почти аварийное финансовое положение. Его отчаянные, неуклюжие, но настойчивые попытки повлиять на дядю, что-то переписать, переоформить еще при жизни художника. Его ярость, его паника, его попытки давления при моем первом появлении. Его корпоративные угрозы через подставных лиц. Он был единственным, у кого был и реальный, животный мотив (спасти свою империю от неминуемого краха, сохранить лицо и статус), и техническая возможность (фактическое управление многими делами, доступ к документам, к сейфу), и подходящий характер (агрессивный, авантюрный, самоуверенный, готовый на риск), чтобы пойти на крупное преступление — подделку, кражу, а возможно, при определенных обстоятельствах, и на большее. Ольга и Сергей были всего лишь шумом на периферии, фоном, отвлекающим фактором, который, возможно, даже сознательно раздут или использован самим Виктором, чтобы запутать следы, создать видимость «всеобщей семейной склоки», за пестрой картиной которой можно было бы спрятать единственного настоящего волка.

Машина сама, по привычке, свернула на знакомую улицу. Я не ехала домой в обычном понимании. Я ехала туда, где можно было переварить эту информацию, спокойно, без спешки дождаться следующего, решающего шага. Ту самую паузу, которую я вынужденно взяла, ожидая финальные, детальные данные от Киры, удалось использовать с максимальной эффективностью. Поле боя было расчищено от второстепенных, слабых или просто шумящих фигур. Теперь на нем, в центре, оставался только король и его крепость. И я, пешка, которая только что объявила себя ферзем и прошла через все поле, убрав по пути чужие фигуры.

Но чтобы поставить мат, чтобы игра была закончена, нужны были не психологические портреты, не логические построения и не убедительные догадки. Нужны были железные, неопровержимые, документальные улики, которые можно было бы положить на стол. Тот самый «убийственный документ» или цепочка документов, цифры, транзакции, распечатки, после предъявления которых Виктор забыл бы о наследстве, о картинах, о своем пафосе и начал бы судорожно думать только об одном: как не сесть лет на десять с конфискацией. И этот документ, эта финансовая анатомия его краха должна была вот-вот прийти от Киры. Его цифровой саркофаг, который он считал надежно запечатанным, должен был раскрыться, и из него должно было подняться то, что похоронит Виктора Кастальского как бизнесмена.

Я припарковалась у своего дома, но не вышла сразу. Сидела в машине, глядя на фасад обычной, ничем не примечательной пятиэтажки, в одной из квартир которой была моя временная штаб-квартира. Холодная, ясная, как осенний воздух, логика расследования наконец выкристаллизовалась, отбросив шелуху эмоций, ложных следов и чужих страхов. Все дальнейшие действия — давление, провокации, финальная дуэль — будут сосредоточены на одном-единственном человеке. Нужно будет давить, искать ту самую трещину в его маске самоуверенности и превосходства, через которую хлынет потоп доказательств. Но делать это наугад, без главного козыря в руках, было бы глупо и опасно. Мне нужен был полный, детализированный, выверенный отчет от Киры. Финансовая карта с отмеченными минами и слабыми местами. Только тогда можно будет бить не в бровь, а точно в глаз, зная, куда, с какой силой и под каким углом наносить удар, чтобы разрушить всю конструкцию.

За окном автомобиля медленно сползал к горизонту хмурый бесцветный день. Где-то в своей тихой, заваленной техникой и хламом берлоге на окраине города Кира, наверное, уже заканчивал собирать последние кусочки пазла, стягивая данные из банков, регистрационных палат, может, даже из таможенных деклараций или архивов судов. Ольга и Сергей были отброшены в сторону, как шелуха, как неинтересный фон. Теперь настало время главного блюда. И я была готова к тому, чтобы его подали. Ждать оставалось недолго. А пока можно было позволить себе подняться наверх, в тишину, заварить чашку настоящего, крепкого, горького кофе и насладиться этой тишиной перед бурей. Тишиной, в которой уже слышался далекий, но неотвратимый гром приближающейся развязки. Следующий ход будет за мной. И он будет построен на том, что принесет из цифровых глубин мой молчаливый, гениальный и немного сумасшедший партнер. Осталось лишь дождаться его сообщения. Оно должно было прийти сегодня. Я чувствовала это кожей. Обязано было.