Ночь после разведки в «Факеле» прошла без сновидений. Только холодная мозаика фактов: задержка зарплаты, непродленные лицензии, шепот про «черный налик» и пустые взгляды увольняющихся. Портрет Виктора Кастальского висел в моем сознании четким силуэтом: не злодей, а загнанный в угол паникер. Его страх был моим пропуском.

Утро началось не с кофе. Оно началось с выбора «оружия». Я стояла перед зеркалом в спальне, примеряя не платье, а стратегию. Сегодняшний бой — на его поле. Значит, нужен не щит, а тонкий отточенный стилет, замаскированный под комплимент.

Настоящая власть — это не кожаное кресло на двадцатом этаже. Это холодок в основании позвоночника у того, кто в нем сидит. Это умение видеть, как под слоем глянцевого лака трескается уверенность, а в глазах, привыкших смотреть сквозь людей, проступает знакомый до тошноты блеск — блеск животного, неконтролируемого страха. Титулы покупают, связи выстраивают, репутацию печатают в глянцевых журналах. А самообладание — штука хрупкая. Оно разбивается в тот самый миг, когда кто-то ненароком касается больного места. И я сегодня знала, куда нажимать.

Я отвернулась от зеркала и сделала выбор. Костюм. Но не тот, серый и строгий, из «Факела». Сегодня нужен был другой язык. Я достала из шкафа комплект цвета полуночного индиго — не черный, а глухой, насыщенный синий с едва уловимым шелковым блеском. Пиджак с геометричным, почти архитектурным кроем, подчеркивающий линию плеч и талии, но без мужской грубости. Под ним — блузка из тяжелого крепа сливочного оттенка, с глубоким, но целомудренно затянутым на тонкий узел воротом. Юбка-карандаш, идеально обрисовывающая каждую линию, но не дающая ни намека на вульгарность. Туфли-лодочки на шпильке, способной пробить не только паркет, но и корпоративную спесь. Никаких украшений, кроме длинных серебряных серег-геометриков, которые будут ловить свет, отвлекая взгляд. Весь образ кричал: «Я дорогая, я умная, и я здесь не случайно». Он был не вызовом, а приглашением. Приглашением для его нарциссизма и его страха.

Пока «Веста» готовила ударную дозу эспрессо, я стояла у окна, наблюдая, как город просыпается. Моя тактика была проста, как удар ниже пояса: войти, улыбнуться, сделать комплимент его «империи», а потом, в самый неожиданный момент, ввернуть пару неудобных вопросов. Не про завещание. Пока нет. Про его собственный бизнес. Про те щели, которые я вчера увидела. Нужно было заставить его защищаться не от меня, а от своих же призраков. Если он начнет оправдываться, он проиграл. Если вспыхнет гневом — тем более. Я точила себя, как лезвие, и кофе был лишь финальным штрихом на этой точилке.

Офис Виктора Кастальского находился в новом деловом центре «Вершина», который гордо возвышался над остальным Тарасовом, словно смотрел на город свысока, с легким брезгливым сожалением. Зеркальные стекла, полированный гранит, стерильная тишина холла, пахнущая озоном и деньгами. Здесь убивали репутации, не пачкая рук. Именно здесь мне и предстояло провести первую дуэль.

Меня провела через гигантский кабинет секретарша с лицом, как у фарфоровой куклы. Виктор Кастальский восседал за монументальным столом. Темно-серый костюм, безупречный галстук, холодные глаза, оценивающие тебя, как лот на аукционе. Он был продуктом, упаковкой. И, как любая упаковка, скрывал содержимое.

— Мисс Иванова, — начал он, не предлагая сесть. Голос — бархатный, натренированный. — Вы настойчивы. Но ваше расследование — напрасная трата времени. Как управляющий наследством, я требую его прекратить. Любые ваши действия отныне будут рассматриваться как вмешательство и преследоваться по закону.

Он говорил заученными юридическими формулами, как робот, зачитывающий инструкцию. «Требую», «преследоваться», «вмешательство». Классическая тактика запугивания мелким шрифтом. Но за этим бархатным голосом я услышала не силу, а ритуал. Ритуал самозащиты. Он не просто отгонял меня — он отгонял призрака, которого сам же и боялся. Его глаза, эти «мертвые» пуговицы, не отражали гнева. Они отражали страх. Страх, что его карточный домик, который он называет империей, начнет рушиться от одного неловкого вопроса.

Я позволила себе легкую, почти извиняющуюся улыбку и наконец опустилась в кресло напротив, демонстративно расслабившись.

— Виктор Леонидович, какой потрясающий вид, — сказала я, кивая в сторону панорамного окна. — Должно быть, вдохновляет на большие проекты. Вы ведь знаете, что говорят: высоко летаешь — далеко видишь. Или… сильно падаешь. Смотря как управлять.

Он не ответил, лишь его пальцы слегка постучали по стеклу стола. Первый признак раздражения.

— Я не намерен обсуждать с вами народную мудрость, — сухо отрезал он. — Вы получили мое предупреждение. На этом все.

— Конечно, простите, — сделала я глаза чуть шире, изображая легкое смущение. — Просто, знаете, услышала на днях удивительную историю. От одного вашего бывшего сотрудника из ИТ. Он так восторженно рассказывал о вашем амбициозном проекте — сети арт-пространств по всему региону. Это же грандиозный размах! Наверное, жемчужина в короне «Кастальского и Ко»?

Я наблюдала за ним, как хирург за монитором. Сначала — ничего. Потом микроскопическое движение лицевых мышц вокруг рта. Легкое, едва заметное подергивание. Не гнев. Паника.

— Что вы хотите этим сказать? — Его голос потерял бархатистость, став чуть выше и жестче. — И о каком сотруднике речь?

— Ах, не важно, — махнула я рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Просто поделился впечатлениями. Говорил, проект был обречен на успех, но что-то пошло не так с партнерами… И с разрешениями. Странно, да? Обычно такие детали прорабатывают на берегу. Или… когда очень спешат. Когда нужны быстрые деньги, чтобы заткнуть другие дыры.

Он встал. Резко. Его кресло отъехало с тихим шипением.

— Вы переходите границы, мисс Иванова, — прошипел он. Цвет лица из здорового загара стал землистым. — Распространение ложных слухов и клеветы…

— Клевета? — перебила я, поднимая бровь. — Я ничего не утверждаю. Я делюсь слухами. А слухи, Виктор Леонидович, как известно, редко рождаются на пустом месте. Они, как сорняки, прорастают только на благодатной почве. Например, на почве задержек зарплаты или непродленных лицензий на софт. Или когда мелкие поставщики месяцами ждут оплаты по актам, а им рассказывают сказки про «задержку переводов из “Арт-Фонда”».

Наступила тишина. Гулкая, давящая. Он смотрел на меня, и в его глазах наконец-то вспыхнуло то самое, настоящее, неконтролируемое. Гнев, замешанный на животном ужасе. Его маска треснула, и из трещины полезла настоящая, живая, пахнущая потом паника.

— Кто вам это сказал? — выдавил он. Каждое слово давалось ему с усилием.

— Ой, — вздохнула я, медленно поднимаясь. — У меня такое впечатление, что об этом знает пол-офиса в «Факеле». А что, это секрет? Я думала, в успешной компании такие мелочи просто не замечают.

— Вон, — он указал пальцем на дверь. Рука дрожала. — Сию секунду. И если вы появитесь в радиусе километра от моих активов, я… я вас сотру в порошок. У меня есть все рычаги. Вы даже не представляете.

Я уже шла к выходу, но на пороге обернулась:

— Знаете, Виктор Леонидович, мне всегда было интересно: когда человек кричит о своих рычагах, обычно у него уже кончаются аргументы. Всего доброго. И… удачи с теми партнерами. Надеюсь, они не такие обидчивые, как ваши поставщики.

Я вышла под его взгляд, вонзившийся мне в спину. Он был полон ненависти. Но это была ненависть загнанного зверя, который понял, что его логово не такое уж и неприступное.

Вернувшись в машину, я закрыла глаза и выдохнула. Не триумф. Не радость. Жалость. Грязная, противная, но настоящая. Он был не монстром, а испуганным мальчишкой, который набрал кредитов на игрушку, а теперь не знает, как отдать. Его «империя» — фасад, за которым пустота и долги. И он защищает не наследство дяди, а эту иллюзию. Свой статус. Свою картинку в глянцевом журнале. Страх публичного позора оказался сильнее страха тюрьмы. Это и был его «эмоциональный диссонанс». Разрыв между тем, кем он должен казаться, и тем, кто он есть. И в эту щель я только что засунула свой острый ножик.

Я завела двигатель, но не поехала сразу. Достала диктофон — на встречу я шла, конечно, с «подстраховкой». Нажала воспроизведение. Его голос, сдавленный от ярости: «…я вас сотру в порошок. У меня есть все рычаги…» Идеально. Это была не просто угроза. Это была демонстрация слабости. Он перешел на личности, потерял корпоративный лоск. Значит, попал в точку.

Вернувшись в квартиру, я не стала пить кофе. Сегодня его хватило. Вместо этого я набрала Киру.

— Привет, Кира. Проснулся, гений?

— Я не сплю, я эволюционирую, — раздался в трубке его голос, бодрый, несмотря на ранний час. — Что стряслось?

— Нужна тотальная финансовая ревизия, — сказала я без предисловий. — Объект: Виктор Кастальский и все его операционные компании, в первую очередь «Кастальский и Ко». Фокус — на доказательствах финансового краха.

— Интересно. Что именно?

— Все. За последние три года. Банковские транзакции, особенно крупные выводы средств и залоги. Все судебные дела по экономическим искам к нему или его фирмам. Контракты с подрядчиками по проекту «Сеть арт-пространств» — ищем невыполненные обязательства, претензии, разрывы. И главное — ищем связь его долгов с активами Эмиля Кастальского. Любые попытки заложить, переписать, взять под них кредиты. Мне нужны не предположения, а сканы документов, выписок, решений суда. Все, что можно будет ткнуть перед лицом и сказать: «Вот твоя империя, дорогой. Она из папье-маше».

— Уже теплее, — застучала клавиатура на том конце. — То есть ищем не вора, а банкрота?

— Ищем его слабое место. А оно, как выяснилось, не в сейфе, а в бухгалтерской отчетности. И найди, пожалуйста, этих самых «партнеров» по тому провальному проекту. Тех, кто, по слухам, оказался кидалами.

С ними тоже стоит поговорить. Но сначала — бумаги.

— Будет сделано. Как сроки?

— Вчера. Но я готова подождать до завтра. А завтра вечером я к тебе заеду, обсудим, что нарыл.

— Жду с нетерпением. Всегда рад порыться в чужом грязном белье, особенно если оно от «Версаче».

Я положила трубку и налила наконец воды. Горло пересохло.