Я люблю наблюдать за акулами в их естественной среде обитания. Не за теми, что плавают в океане, а за теми, что носят костюмы от трех тысяч долларов и ездят на черных немецких седанах. Их среда — стекло и бетон. Их закон — прибыль. Их слабость — непобедимая уверенность в собственной неуязвимости. Именно эту слабость я и собиралась использовать сегодня.

BMW ярко-синего цвета была идеальным камуфляжем для Тарасова. Не настолько дорогая, чтобы вызывать откровенную зависть, но достаточно статусная, чтобы тебя пропустили без лишних вопросов. Я направилась не в шикарный деловой центр «Вершина», где, как я узнала, Виктор держал свой парадный кабинет. Нет. Мне нужен был его операционный штаб, боевой пост, откуда велись реальные, а не показные дела. Таким местом оказался бизнес-центр «Факел» на окраине делового квартала — утилитарная стеклянная коробка без излишеств, где арендовали площади малые и средние компании, стараясь не высовываться.

Я смотрела на это здание и думала о том, как все корпоративные крепости похожи. Они строят стены из мрамора, ставят двери из ценной древесины, нанимают охранников с пустыми глазами. Они верят, что это защищает их секреты. Но они забывают про вентиляцию. Про крошечные щели, через которые просачивается правда. Про охранника, которому не доплатили премию. Про уборщицу, которая видит, что в кабинете шефа по ночам горит свет и летят на пол бумаги. Про секретаршу, мечтающую рассказать кому-нибудь, какой ее босс мудак. Их система защиты — это швейцарский сыр. И моя задача — найти дырку, в которую пролезу я. Не взламывать сейфы. Просто послушать, как скрипят половицы под тяжестью вранья.

Для сегодняшней операции мне требовалась идеальная корпоративная мимикрия. Я переоделась в салоне машины. Основа — темно-серый костюм-двойка из тончайшей шерсти с едва уловимым диагональным рубчиком. Пиджак с четкими, почти мужскими плечами и приталенный, подчеркивающий линию талии, но без намека на легкомыслие. Под ним — простая шелковая блуза цвета слоновой кости, без бантов и рюшей, с высоким воротником-стойкой. Юбка-карандаш ровно до колена. Туфли-лодочки на невысоком, но устойчивом каблуке. Цвет — черный матовый. Никаких украшений, кроме тонких серебряных сережек-гвоздиков и часов с простым черным ремешком. Волосы убраны в тугой низкий пучок. Макияж — безупречный естественный: тональный крем, немного туши, бесцветная помада для блеска.

Я оценила свое отражение в затемненном стекле авто. Идеально. Я была воплощением деловой неприступности. Не босс, но и не мелкая сошка. Кто-то из внешних служб: аудитор, юрист, представитель поставщика. Таких сотни, их лица стираются из памяти через пять минут после встречи. Этот наряд был не одеждой, а пропуском. Он говорил: «Я здесь по делу, не мешайте мне, и я вас не замечу». Хищница в овечьей шкуре офисного планктона.

Подойдя к зданию, я сразу отметила детали. Парковка перед «Факелом» была заполнена машинами среднего класса, но между ними зияли пустоты — плохой знак для «процветающего» бизнеса. У входа — один охранник в простой униформе, с уставшим взглядом человека, который уже десять лет видит одни и те же стены.

Я прошла мимо него уверенным шагом, кивнув. Он машинально кивнул в ответ, даже не отрываясь от созерцания своего ботинка. Первая линия обороны пала без единого выстрела.

Внутри царила та странная гулкая тишина, которая бывает в полупустых офисах. Стандартная отделка, холодный свет, запах свежего, но недорогого кофе и едва уловимой химии от чистящих средств. На ресепшен сидела девушка с наспех уложенными волосами и пустым взглядом. Она подняла на меня глаза.

— Добрый день, — сказала я, не замедляя шага и доставая из портфеля старый пропуск от совершенно другой компании. Мелькнула пластиковая карта в муаровом чехле. — К Вадиму Игоревичу, по вопросу сервисного контракта. Он ждет.

— Вадим Игоревич? — переспросила она, на мгновение задумавшись. В ее глазах промелькнула легкая паника: должна ли она это знать? Проверить? Но мой тон не допускал сомнений. — Из ИТ-отдела, — добавила я снисходительно, будто объясняю ребенку. — Он в 312-м кабинете?

— А, да, кажется… — Девушка закивала, радуясь, что ситуация прояснилась. — Третий этаж, направо. Но он, кажется, на обеде.

— Отлично, подожду, — бросила я через плечо, уже направляясь к лифтам.

Вот и все. Никаких записей, никаких звонков. Просто уверенность и немного служебного жаргона. Люди в таких местах запрограммированы не создавать проблем. Если кто-то выглядит так, будто знает, куда идет, его редко останавливают.

Я не поехала на третий этаж. Я вышла на втором, где, согласно схеме у лифта, располагались кухня-столовая и несколько переговорных. Сейчас был обеденный перерыв — идеальное время для сбора устриц. Нужно было найти не Вадима, а того, кто знает, где лежат ракушки.

В небольшой кухне-столовой пахло дешевым растворимым супом и горелым тостером. За столиком у окна сидела женщина лет пятидесяти в синем халате уборщицы, не спеша доедая бутерброд. Я налила себе стакан воды из кулера и присела напротив.

— Тесно сегодня, — заметила я, делая глоток.

Она взглянула на меня, оценивая. Новое лицо. Но костюм говорил, что я не начальство.

— Да всегда так. Одни увольняются, другие не нанимаются, — вздохнула она, отламывая кусочек хлеба. — А убирать-то не меньше стало.

— Слышала, компания не очень стабильно стоит, — осторожно вбросила я, делая вид, что изучаю что-то на экране ноутбука.

Уборщица, которую звали Галиной (это я узнала через три минуты), оказалась кладезем информации. Она не знала цифр, но видела следы.

— Раньше, бывало, после совещаний в больших переговорках столы ломятся: печенье, фрукты, вода дорогая. Сейчас — термос с кофе да пачка печенья «Юбилейное». И то экономят, — поведала она, понизив голос. — А мусор-то я выношу. Раньше — коробки от новой техники, от канцелярии. Теперь — в основном бумага. И много ее. Целые пачки нераспечатанных писем, каталогов. Видно, заказов нет, вот и рассылки не делают. А в кабинете у самого, у Виктора Леонидовича, — она многозначительно посмотрела на потолок, — свет до ночи горит. И лицо у него, когда выходит, будто из земли выкопанный. Злой, как черт. На всех шипит.

— Наверное, дела плохи, — сочувственно кивнула я.

— А то, — фыркнула Галина. — Мне-то что? Мне за квадратные метры платят. Чем меньше народа, тем легче убирать. Только вот зарплату задерживают. На недельку, но уже привычно.

Ценная информация номер один: финансовые затруднения подтверждаются на бытовом уровне. Задержка зарплаты офисному планктону — верный признак того, что денежный поток перекрыт.

Поблагодарив Галю за компанию, я двинулась дальше. В коридоре наткнулась на молодого парня в очках, который нервно парил электронную сигарету у открытого окна. Он выглядел как типичный айтишник: худи, джинсы, взгляд человека, который видит код даже на потолке.

— Привет, — сказала я, останавливаясь рядом. — Не подскажешь, где тут Вадим из ИТ? Договор по серверам нужно согласовать, а он, говорят, на обеде.

— Вадим? — Парень снял очки и протер их. — Он, по-моему, в «Старбаксе» на углу сидит. Бежит от нашей столовой, как черт от ладана. А по серверам… — Он горько усмехнулся. — Какие тут сервера? Дышим на ладан. Заплатить бы за те, что есть. Аренду за софт второй месяц продлить не могут.

— Серьезно? — сделала я удивленное лицо. — А я думала, у «Кастальского и Ко» все в шоколаде. Галерея, недвижка…

— Галерея-то, может, и в шоколаде, — парень, назвавшийся Ильей, выпустил облако пара со вкусом манго, — а мы здесь, в этом «и Ко», — балласт. Проекты встали, инвестиции слили. Ходят слухи, что сам Виктор Леонидович последние деньги в какой-то заграничный фонд вложил, да прогорел. Теперь выкручивается. Увольняет потихоньку, самую преданную обслугу оставляет. Нам, технарям, пока еще платят — систему поддерживать надо. Но запах жареного, чувствую, уже близко.

Информация номер два: крах не на уровне слухов, а на уровне операционных расходов. Проблемы с оплатой лицензий — критично для любой ИТ-зависимой компании.

Я нашла «Старбакс». За столиком у окна сидел мужчина лет тридцати пяти в строгой, но не новой рубашке и устало щурился в экран ноутбука. Это был Вадим. Похоже, тот самый менеджер среднего звена.

Купив латте, я подсела к нему без приглашения, поставив чашку на его стол.

— Вадим? Простите за вторжение. Мне нужно пять минут. Не как поставщик. Как человек, который может понять ситуацию.

Он взглянул на меня с удивлением, потом с подозрением. Его глаза были умными и очень уставшими.

— А вы кто? — спросил он осторожно.

— Независимый консультант, — солгала я гладко. — Провожу анонимный опрос о корпоративном климате в компаниях города для одного кадрового агентства. Ваши ответы полностью анонимны. Бонус за участие — пять тысяч на телефон. Наличными.

Его взгляд заинтересовался. Пять тысяч — не сумма, которая решает проблемы, но сигнал: я не из полиции, не из налоговой и плачу наличными. Значит, могу быть полезной.

— Какие вопросы? — сказал он, прикрывая ноутбук.

— Общие. Стабильность компании, отношение руководства, перспективы.

Вадим хмыкнул.

— Перспективы? Чтобы попасть в черный список всех рекрутеров города? Нет уж.

— Анонимно, — повторила я. — И, как я понимаю, искать новую работу вы уже начали.

Он помолчал, глядя на свой латте.

— Компания дышит на ладан, — тихо сказал он наконец. — Виктор Леонидович… он не плохой управленец. Он азартный игрок. Он все поставил на один проект — развитие сети арт-пространств в регионе. Вложил не только деньги компании, но и, как я подозреваю, личные, и те, что были под его управлением… со стороны. Дядюшки, кажется.

Мое сердце екнуло. «Дядюшка». Эмиль Кастальский.

— И проект провалился? — мягко спросила я.

— Не просто провалился. Его обнулили. Партнеры оказались кидалами, разрешения не согласовали, в итоге — долги, суды, замороженные активы. Сейчас он держится только за счет галереи «Вернисаж», которая приносит стабильный, но небольшой доход, и за счет… ну, вы понимаете. Есть оборот, который в балансе не светится. «Черный налик». Зарплаты в конвертах части сотрудникам, расчеты с мелкими поставщиками, минуя банк. Чтобы поддерживать видимость. Но долги растут. Банкротство — вопрос полугода — максимум года. Если только…

— Если только что? — не удержалась я.

Вадим посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Если только не случится чудо. Очень большое вливание капитала. Например, наследство богатого родственника.

Он произнес это так, будто высказал вслух общую, всем известную тайну. И в его глазах читалось не осуждение, а скорее жалость. Жалость к человеку, загнавшему себя в угол.

Я допила свой латте, оставила на столе аккуратный конверт с пятью тысячами и визитку с одноразовым номером телефона.

— Спасибо, Вадим. Если вспомните что-то еще… о партнерах, о структуре долгов, о том, куда именно уходили деньги «дядюшки», — буду признательна. Оценю отдельно.

Он кивнул, не глядя на конверт. Его мысли были уже далеко, вероятно, на сайтах по поиску работы.

Вот он, портрет не просто жулика, а загнанного зверя. Виктор Кастальский. Его жадность — это не спокойное желание приумножить. Это паника тонущего, хватающегося за соломинку. Он поставил не на ту лошадь, проиграл крупно и теперь отчаянно ищет способ отыграться. Наследство дяди для него — не бонус, не приятное дополнение к капиталу. Это единственный спасательный круг. Последний шанс избежать финансового и, что куда важнее, социального краха. Представь: весь город знает тебя как успешного, влиятельного бизнесмена. А потом — бац — банкротство, продажа активов с молотка, шепотки за спиной. Для такого нарцисса, каким его описывают, это смерть при жизни. Страх публичного унижения — вот его «эмоциональный диссонанс». И этот страх сильнее любой осторожности.

Мне нужно было еще одно подтверждение. Финансовое. Я вернулась в здание и, воспользовавшись моментом, когда секретарша отлучилась, зашла в пустую переговорку рядом с приемной. Через тонкую стенку доносились обрывки разговора. Женский голос, плаксивый:

— …но я уже третий месяц жду оплаты по этому акту! Мне обещали, что после получения денег по контракту с «Арт-Фондом»…

Мужской голос, раздраженный, вероятно, помощник Виктора:

— Марина Петровна, вы же понимаете ситуацию! Все зависло. Как только будут движения, мы вас сразу оповестим. «Арт-Фонд» задерживает перевод.

Ложь. Согласно данным Кири, которые уже начали свою магию, «Арт-Фонд» перечислил деньги две недели назад. Небольшую сумму, но факт. Значит, деньги где-то застряли. Или их уже нет.

Я вышла из здания тем же безмятежным шагом. Задание выполнено. Тень над Виктором Кастальским из подозрения превратилась в почти уверенность. У него был мотив. Сильный, отчаянный мотив. Была возможность. Но была ли улика?

Вернувшись в свою квартиру, я сбросила корпоративные доспехи, сменив их на удобные черные легинсы и просторную белую рубашку. Включила кофемашину «Веста» — сегодня она работала за троих — и расстелила на столе все свои записи. Передо мной была мозаика из обрывков: задержка зарплат, экономия на мелочах, неплатежи поставщикам, слухи о провальном проекте и потерянных инвестициях, включая возможные деньги дяди, «черный налик» для поддержания фасада, паника в глазах сотрудников.

Я соединяла точки в единую картину. Виктор Кастальский — не матерый преступник, планировавший убийство ради наследства. Он — паникер, загнанный в угол собственными амбициями. Смерть дяди стала для него неожиданной возможностью. Украсть завещание? Да, вероятно. Он имел доступ, знал о содержании, понимал, что новый документ лишает его всего. Но сделал ли он это сам? Возможно. А может, просто воспользовался ситуацией, когда кто-то другой вскрыл сейф? Его последующие действия будут ключевыми. Сейчас он пытается заморозить все процессы вокруг наследства, запугать Анну, оттянуть время. Зачем? Чтобы успеть что? Продать то, что еще можно продать? Переписать активы? Или он просто надеется, что отсутствие завещания автоматически сделает его главным наследником и он успеет распорядиться имуществом до появления других претендентов? Его финансовая пирамида шатается. Но он по-прежнему окружен корпоративной ширмой, связями, репутацией. Прямой наскок с обвинениями будет похож на удар кулаком по воде. Все разлетится брызгами, а цель останется невредимой. Вывод напрашивался сам: не спеши, Танька. Финансовый фундамент Виктора шаток, но его корпоративная защита пока крепка. Нужно искать не деньги, а трещину в этой защите. Эмоциональную трещину.

Странная штука — жалость. Она появляется там, где ее меньше всего ждешь. Смотрю на этот виртуальный портрет Виктора, и мне его почти жаль. Не как жертву, нет. Как ошибку. Он хотел слишком много, слишком быстро. Взял чужое (деньги дяди на «проект») в надежде вернуть с прибылью, обанкротился и теперь, чтобы скрыть провал, вынужден брать еще больше. Он в петле. Его жадность превратилась в самоедство. Он боится не тюрьмы — ему до нее еще далеко. Он боится стать посмешищем. Боится, что маска успешного бизнесмена упадет, и все увидят маленького испуганного мальчика, который проиграл все фишки. Его «эмоциональный диссонанс» — это чудовищный разрыв между тем, кем он кажется, и тем, кем он стал. Страх разоблачения — вот его ахиллесова пята. И в этом он странным образом похож на Анну. Оба живут в страхе. Только ее страх чистый, от бессилия. Его страх — грязный, от вины.

Мне требовалось четкое решение. Интуиция, этот внутренний компас, который редко меня подводил, показывала на север: осторожность. Но простой осторожности было мало. Нужна была стратегия. Я закрыла глаза, отключив зрение, чтобы лучше слышать тихий голос логики среди шума фактов.

Итак, факты на столе. Виктор — в отчаянном положении. Он — идеальный подозреваемый. Но идеальные подозреваемые в реальной жизни встречаются так же редко, как честные политики. Значит, нужно проверить все остальные варианты, даже самые призрачные. Но для этого уже нет времени на долгую подготовку. Его пирамида может рухнуть в любой момент, а с ней исчезнут и следы, если они есть. Мне нужен прямой контакт. Не для обвинений — для зондирования. Нужно посмотреть ему в глаза, когда я ненароком упомяну провальные «арт-пространства» или задержку платежей. Увидеть, как дрогнет его маска. Завтра. Ждать цифр от Киры можно параллельно. Но первую дуэль нужно провести на его территории, пока он уверен в своей неуязвимости.

Я встала и подошла к окну. Тарасов зажигал вечерние огни. Завтра мне предстояло подняться в его стеклянную крепость, в тот самый деловой центр «Вершина». Но сейчас я чувствовала не неуверенность, а холодную, почти хищную ясность. У меня уже было достаточно. Достаточно, чтобы сделать первый ход.

Итог дня был кристально чист, как горный лед. Я не нашла отпечатков пальцев на сейфе. Я нашла нечто лучшее — мотив, вымощенный страхом. Я увидела шаткий фундамент его империи и страх в глазах тех, кто на этом фундаменте стоит. Этого достаточно. Достаточно, чтобы перестать шнырять по курилкам и столовым. Завтра я иду к нему. Не с ордером, а с вопросами. Не как следователь, а как… заинтересованная сторона. Как человек, который кое-что знает о его финансовых затруднениях и наследстве дяди. Посмотрим, как долго продержится его корпоративное спокойствие. Он украл бумагу, думая, что это решит все проблемы. Он ошибся. Потому что теперь его главной проблемой становлюсь я. И завтра он это узнает.