Тиканье настенных часов в моей квартире звучало оглушительно, предательски громко, словно отсчет последних секунд перед высшей мерой наказания. Оно отмеряло время, которого у меня практически не оставалось. До рокового истечения срока для официального оспаривания первого — заведомо фальшивого — завещания оставалось ровно 72 часа. Семьдесят два жалких часа, чтобы найти документ, который пока существовал лишь в моих умозаключениях, пусть и подтвержденных словами его муз, но не имеющих никакой юридической силы.

Я сидела в своем кресле, откинувшись на спинку, и наблюдала, как пылинки танцуют в луче вечернего солнца, пробивающегося сквозь жалюзи. Махина, запущенная Виктором, набирала обороты с неумолимой, сокрушительной силой катка, готового раздавить все на своем пути, включая мою репутацию и карьеру. Каждый щелчок часов был похож на удар молотка по гробу моих профессиональных амбиций. Но что было гораздо хуже — он хоронил последнюю волю человека, который доверился мне, пусть и посмертно.

Для визита к юристу, для этого унизительного признания своего бессилия перед буквой закона, я выбрала свой самый шикарный, самый дорогой «бронекостюм». Строгий, безупречно скроенный брючный ансамбль, который идеально гармонировал с моим нынешним настроением.

Под пиджаком — шелковая, нежнейшая блузка ослепительно-белого оттенка, контрастирующая с общей мрачностью образа. На ногах — лакированные туфли-лодочки на опасной шпильке, которые заставляли меня чувствовать себя выше и сильнее. Каждый элемент этого тщательно продуманного наряда безмолвно, но недвусмысленно кричал: «Я, возможно, проиграю дурацкой букве закона, но мой безупречный вкус, мой стиль и моя броня останутся непобежденными, как и моя воля».

Я провела рукой по идеальной ткани пиджака, чувствуя под пальцами дорогую шерсть. Это была моя дорогая, выстраданная, идеальная защита, которую я надела с циничным, почти издевательским одолжением, демонстрируя всему миру — даже стоя на самом краю пропасти, я сохраняю свое достоинство и доминирование.

Адвокатский кабинет Андрея Мельникова, моего бывшего однокурсника, пах дорогой кожей, старыми фолиантами и деньгами — очень спокойными, очень уверенными в себе деньгами. Воздух здесь был другим — не таким, как в моем офисе, где пахло кофе, стрессом и невыполненными обязательствами. Здесь царила атмосфера непоколебимой стабильности, которую могут позволить себе только те, кто всегда на стороне закона-победителя.

Сам Андрей сидел за своим массивным, полированным до зеркального блеска дубовым столом, и его обычно добродушное лицо выражало сугубо профессиональную, отстраненную озабоченность. Я поймала его взгляд. Он был сосредоточен, но где-то в глубине глаз читалась жалость. А я ненавидела, когда меня жалеют. Это всегда означало одно — ситуация хуже, чем можно было предположить.

Его аккуратно уложенные волосы и безупречный галстук говорили о человеке, привыкшем к порядку, в то время как мое дело представляло собой хаос. Его руки — ухоженные, с идеально подстриженными ногтями — лежали на столе спокойно, а мои хотели бы сжать что-нибудь, а лучше кого-нибудь.

— Таня, ситуация, к сожалению, критическая, я бы даже сказал — катастрофическая, — начал он, отодвигая от себя стопку бумаг. — У тебя есть, безусловно, блестящие, я бы сказал, виртуозные психологические построения, свидетельские показания, целая история о травме и искуплении…

Он сделал паузу, давая мне понять, что все это не имеет никакого значения. Его взгляд скользнул по моему костюму, и я поймала в его глазах минутное восхищение, быстро смененное профессиональной строгостью.

— Но для суда, для закона — это всего лишь слова, ничего не значащий ветер. Без второго, физического, осязаемого документа, первое завещание — пусть мы с тобой на сто процентов знаем, что оно фальшивое, — остается единственным неоспоримым юридическим фактом. Единственным.

— То есть все мои выводы о детской травме Кастальского, о его навязчивой потребности в искуплении, весь этот сложный психологический пазл, который я собирала по крупицам… это просто ничего не значащие, высосанные из пальца догадки? — уточнила я, изящно скрестив ноги и с удовлетворением заметив, как его взгляд на мгновение непроизвольно задержался на этой плавной линии.

Это был маленький, почти рефлекторный триумф в море профессионального поражения. В такие моменты я понимала, что мое тело может быть таким же оружием, как и мой ум. Холодным, точным и безотказным.

— Увы, но именно так, — кивнул он, стараясь избегать моего прямого, испытующего взгляда. — Закон, устав, кодекс — они оперируют фактами, бумагами, печатями, а не тонкими, пусть и гениальными психологическими портретами. Твои прозрения, твоя интуиция — блестящи, я не спорю, но в зале суда они абсолютно бесполезны без материального, вещественного подтверждения.

Я позволила себе легкую, почти незаметную, едва уловимую улыбку, игриво покручивая в пальцах дорогую перьевую ручку с его же стола. Этот почти незаметный намек на кокетство в такой критический момент служил отнюдь не для соблазнения, а для снятия собственного напряжения и мягкой, ненавязчивой манипуляции собеседником.

— Значит, у меня остался только один, по-настоящему варварский выход — найти этот чертов документ до истечения срока, — сказала я, резко поднимаясь с кресла. — И не важно, какими методами, Андрей. Вне рамок. Вне закона, если потребуется.

— Таня, побереги себя, будь осторожна. — Его голос прозвучал искренне, по-человечески обеспокоенно. — Любые неофициальные, неподтвержденные действия могут в итоге лишь усугубить твое и без того шаткое положение. Ты рискуешь всем.

— Мое положение, дорогой друг, уже давно на самом дне, — парировала я, поправляя прядь волос. — Ниже просто некуда. Дно кончилось, началось нечто аморфное и липкое. А в таких условиях, как известно, действуют только самые радикальные методы.

Вернувшись в свою просторную, но такую одинокую квартиру, я с почти животным наслаждением сбросила с себя сковывающую дорогую броню костюма. Первой полетела на спинку кресла блузка, затем пиджак, аккуратно повешенный на стул — привычка, выработанная годами дорогих покупок. Туфли встали у порога, как солдаты после парада.

Теперь, в тишине и уединении, мне предстоял самый важный, решающий этап — то, что я называла «думаньем мыслей». Но сначала — кофе. Не размеренный ритуал наслаждения, а чистое, концентрированное топливо для измученного мозга.

Я прошла на кухню, к своей профессиональной кофемашине. Механические движения: помол, трамбовка, запуск. Я почти на автомате заварила себе крепчайший, почти ядреный эспрессо из самых дорогих, отборных эфиопских зерен и выпила его залпом, почти не чувствуя вкуса, ощущая лишь, как горькая обжигающая жидкость бодрит сознание, прогоняя прочь остатки сомнений и страха.

В такие моменты предельного стресса кофе был моим единственным законным, социально одобряемым стимулятором, который хоть как-то держал мой цинизм на плаву и не давал окончательно погрузиться в пучину отчаяния и самобичевания. Он был моим спасением, моим единственным постоянным спутником в этой одинокой войне.

Раздраженная, взбешенная собственной беспомощностью перед неповоротливыми юридическими формальностями, я с силой, со щелчком захлопнула крышку своего ультратонкого, сверхмощного ноутбука. Эта блестящая стильная игрушка оказалась абсолютно бесполезной в критической, экзистенциальной ситуации.

Я провела пальцем по прохладному алюминиевому корпусу, чувствуя всю бесполезность этой технологической мощи. Все эти современные технологии, все навороченные гаджеты, вся цифровая мощь в итоге оказались бессильны перед старой как мир человеческой алчностью, подлостью и неповоротливой бюрократической машиной, перемалывающей судьбы.

Это было как иметь гоночный болид «Формулы-1» в самой жуткой пробке на Садовом кольце в час пик. Вся мощность, вся скорость, вся технологическая продвинутость — и полная беспомощность перед банальной человеческой глупостью и жадностью.

Я оттолкнула от себя ноутбук, и он скользнул по полированной поверхности стола. Все, чего я добилась с помощью технологий — вся информация от Кири, все цифровые следы — оказалось бесполезным перед тупой силой юридического катка.

Я подошла к огромному панорамному окну и уставилась на ночной, усыпанный огнями город. Тарасов спал. Где-то там, в своих дорогих квартирах, посапывали Ольга и Сергей, расстроенные, но спокойные, что вышли сухими из воды. Где-то в своем помпезном особняке потирал руки Виктор, предвкушая скорую победу.

В такие критические, переломные моменты то самое пресловутое одиночество было не проклятием, а настоящим благословением, подарком судьбы. Лишь в состоянии полного, абсолютного уединения я могла позволить себе то, что называла «думаньем мыслей» — погрузиться в глубины собственного сознания и найти ответ там, где обычная логика и трезвый расчет оказывались бессильны.

Я стояла у окна, глядя на свое отражение в темном стекле. Высокая блондинка с идеальной фигурой и глазами, в которых горел огонь ярости и решимости. В этом отражении не было места слабости или сомнениям. Только стальная воля и готовность идти до конца.

От долгого стояния у окна и нервного напряжения все тело задеревенело. Мне нужно было сбросить это напряжение, выплеснуть его наружу. Я прошла в спальню и переоделась в удобные мягкие штаны и футболку.

Я вернулась в гостиную и села в глубокое кресло, закрыв глаза. Передо мной на столе лежал тот самый дневник Кастальского, который мне передала Анна Зарина. Толстая потрепанная тетрадь в кожаном переплете. Ключ ко всей этой истории. Последняя надежда.

Я провела рукой по обложке, чувствуя шершавую кожу. Внутри этих страниц была спрятана разгадка. Не просто факты, а душа человека. Его боль, его страхи, его одержимость. И где-то среди этих эмоциональных вихрей — указание на то, где он спрятал свое последнее слово.

Я подошла к мини-бару и налила себе стакан ледяной воды. Питье алкоголя в такой момент было бы предательством по отношению к собственной ясности ума. Я сделала большой глоток, чувствуя, как холодная жидкость очищает сознание.

Затем я вернулась к креслу, устроилась поудобнее и открыла дневник. Первые строки, написанные убористым почерком, гласили: «Сегодня снова видел ее — ту самую картину, что украли и подменили. Она снится мне по ночам…»

Погружение начиналось.