— Танька, а ведь ты профессионал, — внезапно сказал Гарик, когда мы остались в кабинете вдвоем. — Ты так мудро и взвешенно разговариваешь со всеми людьми.

— Гарик, что за похвальба! Ты опять начинаешь свои подкаты?

— Да какие уже с тобой подкаты, тут только откаты. — Он грустно улыбнулся. — Мне просто всегда не хватало этой утонченности, что ли, в разговорах с людьми. Как-то ты и правильную интонацию умеешь подобрать, и глаза вовремя округлить, в общем, Таня, ты на своем месте.

— Сомневаюсь я, Гарик.

— Почему?

— Мне кажется, что я выпустила из СИЗО настоящую преступницу, алиби ей собрала, свидетелей нагнала. А потом увидела ее практически на месте преступления.

— Ты сейчас про кого?

— Худова Ирина, главный редактор «Тарасовских вестей».

— Да ну брось. У нее репутация — комар носа не подточит.

— Вот и я на это повелась.

Я подробно рассказала Гарику, как встретила ее в парке сразу после совершения нападения. Она была взволнованной и в перчатке. Он внимательно слушал. А когда я в своем рассказе дошла до места, что бабушки в детстве называли ее «прокаженной», он не выдержал.

— Так у нее травма детства. Ненавидит она, похоже, старушек. Хотя… Ее редакция активно помогает бабулькам. И в газете постоянно статьи выходят о ветеранах труда, об их доблести и славе. Неужели можно так лицемерить?..

Гарик задумался.

— Таня, а что тебе подсказывает твоя интуиция? Ты же у нас славишься своим внутренним чутьем.

— Представляешь, моя интуиция пока мечется между Худовой и Кузьминой. Ну не знаю я, правда, и боюсь опять ошибиться.

— Страх и боязнь тут тебе точно не друзья. Ты же знаешь, что чего человек боится, то к нему и притягивается? Боишься ошибиться — ошибешься обязательно.

— Вот спасибо, утешил.

— Да, кстати, моя уверенность в добропорядочности Кузьминой сегодня сильно пошатнулась. Вот врет сидит и не краснеет. Все же зона оставляет жуткий отпечаток. Там ведь крутиться надо, как уж на сковородке. И они все оттуда выходят хитрые, подлые какие-то. Таня, а не откушать ли нам хинкали? — внезапно сказал Гарик. — Тут рядом хинкальная классная, я постоянно туда забегаю. Пойдем, приставать не буду.

— Честно говоря, я бы чего-нибудь съела, пойдем.

Мы пришли в уютное кафе и заказали себе фирменных хинкали. Пока ждали заказ, на моем телефоне раздался звонок.

— Я так и знал, что именно сейчас позвонит тебе очередной воздыхатель, — горестно произнес Гарик.

Но звонила Наталья Самойлова. Странно, что ей надо?

— Татьяна Александровна, это Самойлова. Я звоню, чтобы извиниться за сестру и поблагодарить вас за хорошую работу. Вы не обращайте на нее внимания — это обычная реакция близкого человека на мои побои. Она так-то у меня добрая и хорошая. И перед следователями извинитесь за нее. Она их там сильно оскорбляла. А вам я очень благодарна, вы хороший юрист и прекрасный человек. Спасибо вам от всей нашей семьи.

Ее слова были очень актуальны, ведь я сильно начала сомневаться в своих успехах. Худова не давала мне покоя, и я была уверена, что работаю непрофессионально, что верю чужому мнению, а своего как будто нет.

— Наташа, вам спасибо за теплые слова, мне это очень важно, — ответила я. — Вы можете мне рассказать, почему Григорьева накинулась на вас в КПЗ?

— Знаете, я на нее не обижаюсь. Трудная судьба у человека, обозленная она, кидается на людей, как будто мстит за что-то.

— А за что, как вы думаете?

— Воспитывалась она в детском доме, то есть никому не была нужна. Родственников своих не знает, то есть родовые корни вырублены. Живет с алкашом, который ее периодически избивает, то есть роль жертвы налицо. И я — девочка из благополучной семьи, в меру упитанная, хорошо воспитанная. — Наташа задорно засмеялась. — Вы думаете, она меня любить будет? Да для нее мой типаж — как кость в горле. Она как будто только и ждала повода, чтобы наброситься именно на меня. Это своеобразная месть за то, что у меня есть то, чего никогда не было у нее. Я простила эту несчастную женщину. Ее, кстати, выпустили?

— Пока нет. А как вы думаете, может Григорьева с ее агрессивным настроем нападать на старушек?

— На старушек, думаю, нет. Вот на таких, как я, она бы с удовольствием напала. Да, она что-то говорила, что в детском доме ее любила какая-то нянечка, старушка. Она ее и к себе домой забирала, и сладости покупала, и звала ее «доченька». Только от нее Григорьева чувствовала тепло и заботу. Она очень трогательно в камере нам об этом рассказывала. Явно не врала. Поэтому выпускать ее надо. Самые теплые воспоминания у нее связаны именно с этой бабушкой. Не смогла бы она нападать на тех, кто даже отдаленно похож на ее нянечку.

— Спасибо, Наташа, мне эта информация очень важна.

— Да что вы! Танечка Александровна, это вам спасибо.

— Наталья, а вы не обратили внимания, есть ли на руках Григорьевой какие-нибудь пятна?

— Конечно, обратила, мы же столько часов вместе просидели. Нет, руки у нее чистые. Правда, после удара по моему лицу, может, на костяшках и появились подтеки, ударила-то она от души. А вот у Ирины Худовой руки всегда были в перчатках, странно, но факт.

— Да, Наташа, я еще хотела узнать, как себя в КПЗ вела эта Ирина?

— А зачем вам? Она же уже на свободе.

— Да вот хочу полный портрет ее составить, чисто для себя.

— Знаете, она очень скрытный человек. Мы там общались, что-то рассказывали, а она только слушала. И напряженной очень была, прямо натянутая как струна. Видела, что она и ночью не спит, все сидит, что-то думает. Но я ее понимала. Занимает человек высокую должность, все ее знают, уважают, грамоты дарят, в мэрию приглашают. А тут на тебе — СИЗО. Стресс у нее был сильнее, чем у нас всех, вместе взятых.

— Но именно она вас защитила от нападения Григорьевой?

— Да, это точно. Но в тот момент я больше испугалась Худову, чем ударившую меня Григорьеву.

— Почему же?

— Она как будто в тот момент превратилась в какого-то зверя: глаза горят бешеным огнем, оскал какой-то нечеловеческий и двигаться начала, как пантера, что ли, нет, как скорпион, нет, ну, как-то странно прыгнула на Григорьеву и не менее странно нанесла ей какие-то удары. И, знаете, профессионально нанесла. Григорьева вырубилась, я думала, что она умерла. И как только жертва упала, Худову как будто отпустило, опять стала интеллигентной приятной женщиной.

— Поняла вас, Наташа, спасибо за звонок. Если захотите пообщаться, звоните, всегда рада буду.

Я положила трубку. Хинкали уже остывали, а меня опять одолели сомнения и чувство вины, что я выпустила преступницу.

— Гарик, а твоя интуиция что тебе подсказывает, кто преступница? — спросила я.

— Таня, давай кушать, надо иногда заставлять себя не думать о происшествиях, иначе крыша поедет.

— Похоже, у меня уже она в пути.

— Вот и кушай спокойно, соус добавляй, тут настоящий армянский соус.

Знаю Гарика, для него все, что самое лучшее, вкусное, необычное — все армянское. Мы молча начали есть. Молчание прервал Гарик:

— Таня, у меня ощущение, что работает не один человек, по крайней мере, их двое. Даже последнее нападение произведено совсем в другом стиле — нет удара по голове тяжелым предметом. Странно все это…

— Гарик, а почему ты не работаешь? Ты сегодня целый день посвятил мне. У тебя что, своих дел совсем нет?

— Конечно, есть, вагон и маленькая тележка. Но и праздники в жизни должны быть. Вот я и решил себе сегодня устроить такой праздник — общаться целый день с такой красивой девушкой.

«Началось», — подумала я, опять армянская кровь взыграла, пора прощаться.

— Гарик, я, наверное, домой, спасибо за ужин. У нас с тобой был непростой день. И алиби у твоей Кузьминой нет, и я продолжаю думать, что Худова виновна. Ладно хоть Григорьеву можно исключить из списка подозреваемых.

— Это почему?

— Да Самойлова сейчас обрисовала ее поведение в КПЗ, судя по этому, бабушки для Григорьевой — святое.

— Хочешь, позвоню ее сожителю, спрошу у него, что и как?

— Я уже имела неудовольствие с ним пообщаться, пьет он и невменяемый совсем.

— Знаю, вызывала Григорьева не раз наряд утихомирить сожителя, руки любит распускать.

— Гарик, а можешь помочь мне и походатайствовать за Григорьеву, чтобы ее выпустили? Руки у меня до нее не доходят, Кузьмина с Худовой все собой затмили.

— Таня, да не торопись ты с этой Григорьевой. Пусть еще посидит. И, знаешь, я уверен, что в КПЗ ей намного спокойней, чем дома — с дебоширом-пьяницей. Хоть выспится там.

— Наверное… Ну, я пошла. Если что узнаешь по делу, звони.

— А без дела?

— Не звони.

— Вот так всегда. Снежная королева удаляется в свое ледяное царство.

— И совсем не в ледяное, а лубяное, вернее, бетонное. До связи.

Я вышла из кафе и только сейчас почувствовала огромную усталость. Очень захотелось лечь на свой диван, укутаться пледом, почитать журнальчик и не думать ни о ком и ни о чем. Но эта саранча Худова и хитрая лиса Кузьмина просто не давали мне покоя. Я набрала полные легкие воздуха и начала выдувать его порциями. Маленько отпустило…