Решила пройтись до ближайшего кафе и попить его там, вне домашних стен и размышлений о том, что мне сегодня надо еще сделать. Хотелось просто посидеть в уютной обстановке, абстрагироваться, помечтать, подумать о себе. И я пошла в парк в кафе у пруда.

Я предвкушала получасовой кайф, но вдруг увидела бегущую по парковой тропинке женщину. Ее внешность казалась мне знакомой. Да это же Худова. И куда она мчится во время рабочего дня? Мое любопытство заставило свернуть и преградить ей дорогу.

— Ирина, добрый день. Куда это вы так спешите?

— Ой, здравствуйте, Татьяна, не помню вашего отчества.

— Просто Татьяна. Так куда вы мчитесь?

— Знаете — а никуда. Я когда нервничаю, люблю по парку пробежаться. Специально на работу удобную обувь и одежду надеваю, вдруг пригодится.

— Сегодня, я смотрю, пригодилось.

— Да, понервничала маленько. У меня просто свой метод снятия стресса. Я убегаю от него, причем включаю разные скорости. Бегу то медленно, то ускоряюсь, то перехожу на шаг.

— И помогает?

— Знаете, да, мне помогает. Мысли как будто уходят в никуда, вся концентрация на скорости и движении ног.

— Здорово. А у меня снятие стресса — чашка кофе. Вот иду в кафе, может, со мной?

— А знаете, давайте. Я правда не кофеманка, но готова латте испить за компанию с вами.

— Отлично. Пойдемте, тут недалеко.

Мы сели с Ириной у окна, чтобы видеть прудик, уточек и гуляющих прохожих. Заказали кофе и десерт.

— Сегодня, судя по вашему режиму работы, не сдача номера? — как-то надо было начать разговор, и я начала.

— Да, сегодня верстка идет полным ходом. Мне особо делать там нечего.

Возникла неловкая пауза, надо было чем-то заполнять:

— Вы знаете, как беспокоились ваши коллеги, когда вас задержали? Да и Союз журналистов не остался в стороне.

— Да, я очень благодарна вам и всем, кто помог мне сравнительно быстро оттуда выйти.

— Кстати, вас хотели наградить в номинации «Социальная журналистика — это престижно». Вы получили свою награду?

— Да, сейчас уже получила. Но когда шла сама процедура награждения, я ведь в СИЗО была, мне-то не до того было. Но мои добропорядочные коллеги из Союза журналистов решили не брать во внимание столь неприятный казус, как мое задержание. Мы же знакомы уже лет пятнадцать, они прекрасно знают, что произошла горькая ошибка и я не должна была попасть в КПЗ, поэтому они провели церемонию без меня, а награду вручили Льву Викторовичу.

— Да и характеристику вам дали отличную.

— Да, я тоже имела удовольствие ее прочитать — прямо идеальный руководитель и прекрасный человек. Приятно, конечно, и спасибо им.

— Извините, вам, наверное, не хочется вспоминать дни, проведенные в СИЗО, но я все же спрошу: кто сидел с вами в камере?

— Какая-то Лилия — вроде за хулиганство, Мария — по-моему за финансовые махинации, из задержанных по нашему делу — Наташа Самойлова, Татьяна Григорьева — очень неуравновешенная особа, драчунья. Вы же знаете, что она Наталью избила?

— Слышала что-то. Расскажите подробней.

— Эта Григорьева просто ходила взад и вперед и материлась на чем свет стоит. Ей все по очереди делали замечание. Она не реагировала совсем. А вот когда Наталья ей не грубо, а даже ласково сказала, чтобы она помолчала хотя бы несколько минут, мол, и без ее мата тошно, Григорьева прямо набросилась на нее. Мы вообще не ожидали такой неадекватной реакции. Все же в одной лодке, всех по одному делу не совсем законно задержали. Надо поддерживать друг друга, а тут такое… Почему она так взъелась на эту Наташу, не понимаю, очень приятная женщина, спокойная. Держала себя в руках, плакала только по ночам, и то — в подушку.

— Наверное, поэтому и взъелась. Григорьева-то совсем другая, ей и выдержки не хватает, и интеллигентности. И еще, видимо, почувствовала, что Самойлова ей сдачи не даст. Вот, к примеру, если бы она на вас набросилась, вы бы ответили?

— Я бы ее размазала по стенке. У меня тоже в этих казематах нервы сдавали, хотелось кому-то по моське съездить.

— Так надо было реализовать свои желания на Григорьевой, когда она на Наталью напала.

— Вы думаете, я этого не сделала? Я знаю несколько видов удара, когда и дышать невозможно, и болит все на свете. Я и попрактиковала их на Григорьевой. Она упала бездыханная, так эта Наташа чуть ли ее реанимировать не начала. Ну что за мазохизм! Тебя только что побили, а ты печешься о здоровье нападавшей. Не понимаю я этого.

— Наверное, Самойлова очень добрый человек.

— Ну, судя по всему, да. Хотя я не считаю это добротой.

— А что это?

— Терпильство какое-то. Неуважение к себе.

— Не знаю, по мне, это обычная реакция человека, когда рядом бездыханно падает другой. Хочется ну если не помочь, так хоть пульс пощупать — жив или нет.

— Тогда это просто нездоровое любопытство.

— Ладно, Ирина, главное, что все ваши кошмары кончились и нервничать больше не надо. А вы сегодня по парку бегали от стресса? Что-то серьезное произошло?

— Да ничего особенного. Это же вы сказали маме, как вел себя Лева, пока я в СИЗО томилась?

— Да, я была шокирована его поведением.

— Вот и моя мама тоже шокирована. А чем тут можно быть шокированным? — Децибелы ее голоса увеличивались в геометрической прогрессии, она перешла на крик: — Мужик женат, что тут непонятного?

Посетители в кафе дружно обернулись в нашу сторону.

— Ирина, да не волнуйтесь вы так. Сами разберетесь.

Я еще не видела Худову в столь агрессивном состоянии, глаза блестели, губы дрожали, веко дергалось. Наверное, КПЗ подкосило ее здоровье и надломило психику, а еще этот чудак на букву «м» Лева… Тут не грех сорваться.

— Ирина, а вот и наш кофе, — я приблизила к ней ее латте.

Она протянула руку, потом резко отдернула ее. Рука была в перчатке. Как я могла этого не заметить раньше? Я же смотрю на правые руки у всех, с кем общаюсь. Уже автоматически. А тут не увидела. Почему она в перчатке в помещении? Ладно, на улице руки мерзнут, а в кафе зачем? Я сама начала нервничать. Может, уже у меня паранойя? Мало ли какие пятна у кого на руках. Вот только сейчас напрягла следственный отдел, чтобы они срочно задержали Алену — и именно из-за пятен на руке. Теперь начинаю подозревать, что у освобожденной мною же Худовой те же выведенные татухи на той же правой руке. Это точно начинается какая-то мания. Надо подышать. Я набрала побольше воздуха и начала незаметно потихоньку порциями его выдыхать.

— Неплохой латте, — сказала Ирина после глотка.

— Мне тоже нравится, как здесь готовят кофе. Ирина, а у вас что, руки мерзнут? — внезапно даже для себя спросила я.

— Да нет, тут другое. Пятно у меня родимое очень некрасивое на руке. В кафе или в столовых предпочитаю никому не портить аппетит.

— Мне вы точно не испортите мою тягу к кофе. Можете снимать.

— Да нет, это пятно — мой личный комплекс, еще с детства, когда дети смеялись и дразнили меня «пятнистым оленем». А я плакала и пыталась его вывести, замазывала тональными кремами, даже красками. Но оно настойчиво проявлялось все с большей силой. И, может, даже не было бы такого сильного стеснения, если бы бабушки на скамейке брезгливо не отворачивались от меня, когда я хотела им помочь и протягивала свою пятнистую руку. Одна даже сказала мне: «Да уйди ты от меня, прокаженная». Видимо, она подумала, что это проказа или что-то заразное, а это — просто родимое пятно. В институте за мной закрепилось прозвище «Меченая». И это лишь потому, что всего один раз я забыла надеть перчатки и пришла на лекции со своей пятнистой рукой. А одна сокурсница брезгливо мне сказала: «Бог шельму метит». Вот я и училась все пять лет под прозвищами шельма и меченая.

Видно было, что тема пятен на руке для Худовой — триггер. Она по сей день сильно переживает по этому поводу. Абсолютно не проработанный ее личный комплекс. Захотелось просто успокоить ее:

— Да мало ли у кого где родимые пятна. Главное — не на лице. И даже если бы на лице было — ничего страшного.

— Вы говорите как моя мама. Она мне раньше постоянно твердила, что нет повода расстраиваться, вот если бы под глазом такое пятно или на лбу, тогда еще можно было попереживать, а так — мелочи.

— Полностью солидарна с вашей мамой.

— И она же покупала мне с детства перчатки, я даже в школе на уроках в них сидела. Какие-то двойные стандарты получились. С одной стороны, ничего страшного, с другой — прикрой свое некрасивое пятно, не позорь родителей.

— Да нет, она просто берегла вас от лишних вопросов и замечаний.

— Наверное…

Мы допили кофе и доели десерты. Ирина начала прощаться:

— Татьяна Александровна, я, пожалуй, пойду, все же рабочий день в разгаре. Вам если что-то будет надо, к примеру, объявление опубликовать, рекламу какую-нибудь — милости просим в нашу редакцию. Сделаю все бесплатно.

— Спасибо, Ирина. Хорошего вам бесстрессового рабочего дня.

— Да уж…

Она ушла, а я начала опять погружаться в мысли об этих пресловутых пятнах на руке. Начала себя корить, что не попросила ее снять перчатки понастойчивей. Вдруг там совсем не родимое пятно, а именно выведенные татуировки? Опять же — зачем успешной женщине набивать себе на костяшках татушки? Бред какой-то. Видимо, и правда — это моя паранойя. Да и ее ярость в глазах, когда я начала критиковать любовника Леву. Она ведь вообще перестала себя контролировать, заорала на все кафе. И ударчики какие-то знает, чтобы обездвижить противника. Но я ведь тоже знаю. Мой пояс по карате — тому подтверждение. И что теперь: меня можно тоже причислить к рангу преступниц? Мои мысли начали путаться и перемешиваться. Я никак не хотела верить в то, что сама же выпустила преступницу из СИЗО. Поэтому успокоила себя мыслью, что человек, помогающий людям и занимающийся социальной журналистикой, не может нападать на этих же людей, никак не может.