Олег затыкается резко, краснеет, рявкает:

– А ты еще кто такой? – и начинает стягивать пиджак, но его юрист ловит его за локоть.

– Не здесь. Прошу нас простить, – добавляет, вежливо улыбаясь, и почти силой утаскивает Олега на выход.

Я стою в шоке. Что здесь делает Зарецкий?

Вот уж кого я ожидала увидеть меньше всего.

Я еще не отошла от потока грязи, который на меня выплеснули, поэтому чувствую, как горят у меня щеки.

А потом до меня доходит, что Зарецкий наверняка все слышал, и становится совсем нестерпимо стыдно. Он же может подумать, что все это правда, все те гадости, которые так бодро выкладывал Олег, все те…

– Поехали домой? – неожиданно говорит мне Костя и тут же обращается уже к Татьяне. – Здесь все закончили? Или еще что-то нужно?

– Нет, у нас все. На сегодня. Но по имуществу предстоит большая драка, – отвечает юрист, собирая бумаги.

– Хочу быть в курсе дела, – опять буднично сообщает он. – А то тут, оказывается, весело, а я сижу дома, скучаю. Вас подвезти?

– Нет, спасибо. Я на машине, – Татьяна осторожна. – И еще я не знаю, кто вы такой.

– Я знакомый Лики. К которому вы всегда можете обратиться за помощью, если Лике нужна защита.

Зарецкий достает визитку и отдает Татьяне. Та мельком смотрит на нее, удивленно приподнимает бровь, хмыкает и прячет в папку.

– Не знаю, как вы прошли в зал, но вообще-то это запрещено. Вы посторонний.

– Ну, тут все были так увлечены, – Костя улыбается, обрушивая на Татьяну все свое обаяние.

А я все еще стою столбом и не знаю, что делать.

Перед Зарецким мне стыдно. За собственное бессилие, за мудака-бывшего, за все. За то, что теперь он знает, что я почти бездомная, потому что как дура продала свою квартиру. Мои глаза наполняются слезами, и я пытаюсь справиться, но ничего не выходит.

– Лика, ты устала. Поехали домой, – Костя берет меня за руку. Смотрит с беспокойством, потом приобнимает за плечи. – Я тебя отвезу.

– Как ты там оказался? – спрашиваю я, уже сидя в машине.

Костя заводит двигатель, снимает с себя куртку и укрывает мне колени.

– Не поверишь, случайно. У меня была встреча по делам. Таким же невеселым. Смотрю, ты поднимаешься по лестнице. Решил узнать.

– Узнал?

Я снова реву, а Костя опять берет меня за руку.

Боже, до чего я докатилась! Меня утешает совершенно посторонний человек, а я все никак не могу успокоиться.

– Лика, не плачь. Это дерьмо того не стоит. Надо было сразу рассказать мне.

– Это только моя проблема. Или ты за всех решать будешь?

Костя хмыкает невесело.

– За тебя бы порешал. Хочешь, я его отправлю на больничную койку на полгода? Может, мозг отрастет. Хотя у такого вряд ли.

– Он тебя потом разорит судами, – в ужасе я мотаю головой. – Ты что?!

– Меня так просто не разоришь. Ну тогда на кладбище, – пожимает плечами Костя. – И платить не надо будет. Хорошее решение.

– С ума сошел!

– Лика, я готов этого мудака в асфальт закатать, лишь бы ты перестала плакать.

– Я… уже… не плачу, – утираю слезы и шмыгаю носом.

Внутри остро живет эхо слов Олега. Хочется выбежать из костиной машины куда-то в холод, остаться одной.

Зарецкий как чувствует, блокирует замки. Барабанит пальцами по рулю. Я уговариваю себя дышать спокойнее и наблюдаю за ним. Мне сейчас почему-то очень важно, что он обо мне думает.

– Так. Я плохо умею утешать плачущих женщин, – признается он. – Но я знаю, что от еды становится лучше. Поехали обедать. А то я с утра на ногах, только у Миры успел блин с тарелки утащить. И между салатом и десертом ты мне расскажешь, что этому козлу от тебя надо.

Костя прав. От еды мне становится лучше. Плакать больше не хочется, и я сама себе удивляюсь, что на меня нашло. Но потом вспоминаю про скачки гормонов при беременности – наверно, это они. Ведь для меня не стало открытием ни то, что Олег – сволочь, ни то, что он хочет меня ограбить. Поэтому слезы смело можно списать на выверты тела. Мне хочется положить руку на живот, чтобы успокоить малыша. Который, конечно, еще ничего не понимает, но наверняка чувствует такие эмоциональные взрывы.

– Здесь вкусное мороженое, – замечает Костя.

Сам он ест только мясо. Делает это быстро, но очень красиво – ловко разрезает. Одним движением. Сильные руки.

И я понимаю, что фраза про Олега и кладбище может быть не пустой угрозой.

– Рассказывай, Лика. А то получается нечестно. Ты про мои сложности в курсе, а я про твои – только вот узнал. Давай-ка обмен. Будем держать друг на друга компромат.

А вот улыбка у Кости мальчишеская, заводная.

– На меня компромат не нужен никому. Что с меня взять? – мороженое действительно вкусное, с какими-то розовыми и голубыми почти несладкими зефирками. – Очень скучная история.

– Предлагаешь мне позвонить твоей подруге, чтобы послушать? В ее изложении это будет детектив с погонями, стопудово! – Костя смеется и сразу становится серьезным. – Это ты из его квартиры тогда выходила с вещами. Нет никакой аренды и злого владельца квартиры?

– Ну почему же? – усмехаюсь печально. – Есть. Только это мой муж. Бывший. Теперь уже бывший.

Рассказываю скупо, чтобы не давить на жалость. Мне и так очень неприятно, что Зарецкий в курсе моих дел. Что теперь он знает о том, какая я… лохушка. Другим словом и не назовешь.

Костя слушает внимательно, не перебивает и мрачнеет с каждой фразой.

– Надо было ему врезать, – подводит он итог. – И чтоб я больше не видел слез из-за этого мудака. Нашла по кому рыдать.

– Я не поэтому, просто так…

Слезы опять подступают, но Зарецкий продолжает, не глядя на меня:

– Я послушал там, в зале. У тебя очень хороший юрист. Она справится. Если нет – пусть позвонит мне, я еще людей подгоню. У меня есть дикое желание оставить этого твоего Олега бездомным.

– Он не “мой”.

– Тем более. Такой красивой и привлекательной женщине столько дерьма наговорить. Тут язык нужно вырвать. Лика, прекращай переживать из-за этого мудака!

Тут я смотрю на Зарецкого, а он осторожно берет меня за запястье и разворачивает мою руку ладонью вверх.

– Он не стоит даже одной твоей слезы. Даже секунды хренового настроения не стоит. Я разбираюсь в людях, поверь.

– Жаль, что я не разбираюсь.

– Это исправимо. Я научу. В мороженом же разобралась? Вкусно? Вот и с людьми так же. Уверен, что с этим гондоном тебе никогда в жизни не было вкусно, весело и здорово.

Я вспоминаю и понимаю, что Зарецкий прав.

Всю супружескую жизнь мне было “нормально”. Не “счастливо”, а “хорошо”. Не “радостно”, а “сойдет”.

– И в койке он такой же мудак, готов поспорить, – добавляет Костя и, не давая мне возмутиться, просит счет.