Узкие кривые улочки тотемского посада со стороны Песьей Деньги ранним утром были укрыты наползавшим из долины реки туманом. В последний месяц лета 7182 от сотворения мира (сиречь в августе 1674 года), когда на смену белым ночам, не изменяя заведённому природой порядку, пришли первые заморозки, случилось в уездной Тотьме такое, чего не было здесь никогда…

Лишь только из-за кромки засухонского леса показалось солнце, как посреди площади рядом с церковью Климента папы Римского собрались плотники и по указу воеводы до вечера сделали сруб в шесть рядов, в длину – две сажени, поперёк – столько же. Перекрестились на главу шатрового храма и разошлись до поры до времени по своим избёнкам, лепившимся по косогорам и оврагам по-над Сухоной и Песьей Деньгой.

Шли последние годы царствования «тишайшего» Алексея Михайловича, хотя на Руси «тихо» вроде бы и не бывало никогда. Современник тех лет, мятежный старообрядец протопоп Аввакум Петрович писал в одном из своих яростных посланий: «Земля плоды свои умаляет, вода иссыхает, а инде потопляет, огонь всё пожирает. Ещё же и воздух изменяет, иногда сухо бывает и не подаст влаги на плоды земные. Не явно ли бысть то в нашей России бедной – и мор, и война, и иная многая напасть». Немного отвлекаясь от темы, замечу, что протопопа Аввакума можно назвать «первым русским экологом», а его пессимистические взгляды на окружающий мир нынче в ходу у разных защитников природы да, не приведи Бог, грин-писовцев. Всё-то им неладно – пугают обывателей то засухами, то глобальными потеплениями вкупе с парниковым эффектом. Лесу у них не руби, рыбу не лови, пушных зверей не бей! Конечно, современные экологи этим зарабатывают себе на жизнь, на кусок хлеба с маслом и колбасой, но они почему-то не понимают, что все их «страсти-мордасти» уже были и раньше, но ничего – жива матушка-Русь!

Тотемский уезд в ХVII веке тоже испытал немало бед: в начале столетия был «царь-голод», затем Смутное время и шайки разбойников, потом вновь неурожаи, морозные зимы, засухи и, как следствие природных катаклизмов, – волнения крестьян в волостях и посадских людей в городе. К тому же сподвижники Степана Разина добрались по притокам Волги до Сухонского бассейна, где их, обессиленных, вместе с предводителем Пономарёвым схватили и казнили на высоком берегу за Тотьмой. А воеводы в уезде менялись как пешки – Орлов, Ртищев, а к тому лету, когда плотники сделали сруб на площади, воеводой был прислан Андрей Непейцин, что, однако, дела изменить уже не могло… Сильно было брожение в душах тотьмян, одной искры хватило бы для того, чтоб вспыхнул костёр гнева. И он загорелся!

В «Приказных делах старых лет» по уездному городу Тотьме хранится в архиве документ о сожжении женщины по имени Федосья, обвинённой горожанами в ведовстве и напускании порчи. Как нужно относиться к памятникам старинной письменности? Стоит ли им доверять безоговорочно, или же нужно подвергать всё написанное сомнениям? Видимо, смотря где и как: авторы всегда писали свои сочинения ради определённых целей и чаще всего преувеличивали значение интересовавших их событий и замалчивали, а то и искажали факты, им неугодные. Тотемский подьячий, сочинявший «отчёт» для Москвы о сожжении в срубе на глазах многочисленной толпы ведьмы Федосьи, скорее всего, был вынужден писать только то, что от него хотели заказчики – посадский священник Мисаил да воевода Непейцин. Тем не менее даже писец проговорился, что Федосья перед смертью объявила всем, что она не виновна, что никого в Тотьме не портила, а была вынуждена перед воеводой оговорить себя, не стерпя пыток…

С одной стороны, сожжение в Тотьме – вещь исключительная как для самих тотьмян, так и для современных исследователей истории. Подобная расправа над беззащитной женщиной была для Тотьмы в новинку, да и позже тут ничего похожего не происходило. Однако если взглянуть с нынешнего края времени в пропасть истории да окинуть взором города и веси, то нетрудно убедиться, что костры инквизиции горели сотнями в большинстве католических, протестантских и православных стран, но на Руси случаи сожжения людей за «непохожесть на других» всё же не идут ни в какое сравнение с Западной Европой.

Понятие такое – ведьма – пришло на таёжный север из тёплой Малороссии. Преодолев немалые расстояния, оно видоизменилось. Если в окрестностях Киева или Полтавы воображение людей рисовало ведьму молодой вдовой со взглядом чернобровой красотки, то великорусская ведьма – это обычно пожилая женщина, в избушке которой висели сухие травы и коренья. И в самом деле, как – то трудно представить, что тотьмяне взяли да сожгли молоденькую красавицу и при этом ни у кого даже сердце не дрогнуло от жалости! Очевидно, та психологическая встряска, которой подвергли себя люди в Тотьме в 1674 году, запомнилась им надолго, поэтому желания жечь или быть сожжённым больше ни у кого не возникало…

Видимо, Федосья на самом деле была одинокой старой женщиной, обитавшей в маленькой хижине на окраине посада. Она могла лечить травами заболевших тотьмян, но кто-то обвинил её в порче… Варварская жестокость наказания для Федосьи, какого бы возраста и обличия она ни была, заставляет крепко задуматься над причинами единственного тотемского аутодафе.

Протопопа Аввакума сожгли в далёком приполярном городке Пустозерске через восемь лет после Федосьи, и тоже в срубе. Что же за дикость такая – жечь людей обязательно в срубах? Дело в том, что в ту пору русские люди продолжали жить в двоеверии – христианство так и не успело пустить глубокие корни в нашем народе, а пережитки языческих традиций всё ещё были живы, и с ними приходилось считаться даже духовенству. Стоглавый собор русской православной церкви в 1551 году принял целый ряд суровых антиязыческих постановлений. Запрещалось держать у себя и читать древние «богомерзкие еретические книги» и ведовские сочинения. Православная инквизиция разработала даже методы выявления колдунов, ведьм и чародеев. К ним относили, скажем, тех, кто не тонул в воде, кто терпел пытку прижиганием раскалённым железом, у кого не шла кровь при протыкании бородавок…

Никонианский раскол в православии вовсе привёл к тому, что язычество стало всё больше и больше отвоёвывать утраченные ранее позиции. Вспомнили русские люди и об обряде огненного погребения в срубе, который у язычников был призван помочь усопшему сразу уйти в ближние дали к душам предков, минуя всяких там христианских посредников в лице ангелов да архангелов. Руководство Церкви в связи с этим решило запугать население и провело по всей стране несколько показательных процессов, когда уличённых в ведовстве людей – тех, кто пытался сохранить традиции древней природной веры, сжигали в бревенчатых срубах заживо, а не как в древней Руси – усопшими.

Языческий обряд погребения церковники превратили в способ казни «еретиков». Ведь и для Федосьи, и для кузнеца Афанасия, и для десятков других невинно замученных русских людей проще было избрать любую другую казнь, так нет же – рубили срубы, чтоб нанести ещё один удар по языческим пережиткам… А Федосье надо бы поставить в Тотьме памятник.