Прошло шесть дней с тех пор, как я получила сообщение о том, что должна расстаться с Салли. Шесть дней, как сгорел мой дом. Это не совпадение. Он напоминает мне, насколько все серьезно. Я должна расстаться с Салли. Конечно, должна, другого выбора у меня никогда и не было. Мы были прокляты всю жизнь. Я думала, что в этот раз у нас может быть настоящий шанс, но вместо того чтобы возродиться, мы погружаемся во тьму.

После того как я ушла из дома Салли, я позвонила Кензи и сразу направилась к ней. Уже двадцать минут я сижу на ее диване и рыдаю, а она просто тихо сидит рядом. Она позволяет мне проживать все, что я чувствую, и говорить столько, сколько я готова, не торопя и не осуждая. Именно поэтому она такая потрясающая. Я люблю ребят и люблю Эдди, но у всех у них сильный характер, и они никогда не упускают возможности высказать свое мнение. А сейчас мне это совсем не нужно.

Я знаю, что должна сделать, и не хочу, чтобы меня отговаривали. Я разберусь со всем этим, как только закончатся соревнования. Вот и все. Мне просто нужно продержаться еще неделю с половиной.

Мои глаза, полные слез, поднимаются на Кензи, когда я произношу то, чего меньше всего хочу говорить:

— Я должна расстаться с Салливаном.

Моя нижняя губа дрожит от нахлынувших эмоций.

— Ладно, — тихо говорит она, собираясь с мыслями. — Ты уверена? Вы ведь такие счастливые вместе.

— Уверена. Я просто не знаю, как это сделать. Мой дом только что сгорел, Кенз. Мне некуда идти.

— Пока у меня есть дом, у тебя всегда будет, где остановиться, Эль. — Она обнимает меня и прижимает свою голову к моей. — Мы со всем разберемся. И на соревнованиях покажем всем, на что способны.

Я уже несколько часов гнию на диване и смотрю самые грустные любовные фильмы, какие только смогли найти. Я сделала самую подлую вещь из всех возможных — бросила Салли по СМС. С тех пор мой телефон разрывается от звонков. Звонят все — от самого Салли до его невесток и всех, кто между ними. Я ни на один звонок не отвечаю. И только спустя пару часов, когда звонит мой папа, я наконец беру трубку.

— Привет, пап. — Голос хриплый от того, сколько я сегодня плакала. Кажется, будто кто-то вырвал мне сердце и залил бензином. Я сама во всем виновата, и я это понимаю, но от этого не становится легче.

— О, principessa, что случилось? — Его мягкий, теплый голос почти окончательно ломает меня.

— Я… э-э… я рассталась с Салливаном, — голос предательски дрожит.

— Почему? Он сделал тебе больно? Ты в порядке? — за одно мгновение он превращается из моего доброго папы в безжалостного мафиози, которым и является.

— Нет, он не сделал мне больно, и да, я в порядке, — почти шепчу я.

— Почему, bambina? — в его голосе слышится мольба, он хочет понять, зачем я причиняю себе боль.

Он не должен узнать. Это небезопасно — ни для него, ни для меня. Ни для кого. Я не хочу делать это ни с ним, ни с собой, но я обязана. Этот человек одержим мной. Это моя ответственность — все исправить и молиться кому бы то ни было, кто решает, что будет после этой жизни, чтобы он понял меня и в итоге вернулся.

— Мне просто нужно сосредоточиться. Соревнования уже на носу, а потом Олимпиада. Мне нужно отстраниться от всего, чтобы не потерять концентрацию. — Ложь обжигает язык, как кислота, но я все равно выдавливаю ее из себя.

— Ладно, bambina. Я уважаю это. Главное, чтобы ты по-прежнему брала трубку, когда звонит твой старый папаша.

— Я всегда буду отвечать на твои звонки, пап, — на губах появляется слабая улыбка.

— Где ты теперь остановишься? Он звонил мне в панике, говорил, что ты ни от кого не берешь трубку, а твой дом сгорел прошлой ночью. Честно говоря, principessa, мне невыносимо не поехать за тобой прямо сейчас. Но я сдержу слово и уважаю твое решение, если ты будешь держать сахар под контролем и отвечать, когда я звоню.

— Я живу у Кензи. Ты помнишь ее, да, пап? И я обещаю, что так и будет. Мне просто нужно сосредоточиться. Обещаю, — я заставляю свой голос звучать бодро, хотя внутри пусто.

— Да, я помню ее. Хорошая девочка, — отвечает он, а потом замолкает на несколько секунд и тихо ругается себе под нос. — Bambina, мне нужно идти. Я позвоню тебе позже, ладно? Ti amo²³.

— Ладно, пап. Ti amo.

Он завершает звонок как раз в тот момент, когда в дверь Кензи кто-то стучит. Мы с ней переглядываемся, расширив глаза.

— Ты говорила кому-нибудь, что ты здесь? — обеспокоенно спрашивает она.

— Нет, а ты? — мое сердце бешено колотится. Я не смогу с ним столкнуться. Просто не смогу.

Кензи качает головой:

— Нет. Я ни с кем не разговаривала.

Она встает и на цыпочках подходит к входной двери, но, повернувшись ко мне, смотрит в замешательстве.

— У двери никого нет.

— Странно. Ты ждешь доставку?

— Кажется, нет? — отвечает она и открывает дверь. — Оу…

Она наклоняется, чтобы что-то поднять, и, когда выпрямляется, в руках у нее букет белых роз. Я смотрю, как она заносит их в дом и ставит на журнальный столик, после чего замечаю открытку.

— Смотри, карточка. Может, у тебя тайный поклонник, Кенз? — подмигиваю я, игриво приподнимая брови.

Она берет открытку, читает ее и, округлив глаза, поднимает взгляд на меня.

— Нет, но похоже, у тебя он есть. — Она протягивает мне карточку, и кровь в моих жилах моментально стынет.

Это те самые цветы, которые мой папа всегда… Нет. О боже, нет, нет, нет. Эти цветы. Те, что я получала все эти годы. Они вовсе не от моего папы. Они были от него.

Я как раз заканчиваю последний прогон своей программы на полу, когда чувствую, что он вошел в зал. Мне даже не нужно оборачиваться — я и так знаю. И это совсем не удивляет. Удивляет другое, что он продержался так долго. Прошло всего полтора дня, но для мужчины из семьи Бирнов это все равно что двенадцать лет.

У меня есть час до того, как придут мои крошки-гимнастки. Только после тренировки я смогу вернуться к Кензи. Я глубоко вдыхаю и поворачиваюсь к нему лицом.

Салли стоит напротив — в серых шортах и темно-синей футболке ДПСГ, натянутой на его мышцы. Волосы растрепаны, под глазами — тени почти черного цвета. Он по-прежнему красив, потому что он всегда красив, но сейчас выглядит так, будто восстал из мертвых. Все внутри меня болит от желания подойти к нему и позволить ему обнять меня, но я собираю всю силу, какая у меня есть, чтобы устоять. Он ловит мой взгляд и начинает приближаться — его длинные ноги быстро сокращают расстояние между нами, пока он не оказывается прямо передо мной.

— Привет… — Он улыбается грустно.

— Привет, — повторяю я.

— Хочешь поговорить? У меня немного времени.

— Да, конечно. Веди. — Он делает жест, предлагая мне идти вперед.

Мы неловко выходим из основного зала и направляемся в задний коридор. Я опираюсь на стену, а он встает напротив, занимая все пространство напротив меня.

— Пожалуйста, поговори со мной, детка, — его глаза встречаются с моими, и чистое отчаяние в них едва не заставляет меня рухнуть на колени.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Салли, — опускаю взгляд на свои кроссовки, чтобы не видеть, как боль и чувства отражаются в его выразительных глазах.

— Да хоть что-нибудь! — рычит он так громко, что я вздрагиваю. — Скажи хоть что-нибудь, потому что даже самое бестолковое слово имело бы больше смысла, чем это жалкое сообщение о разрыве, когда мы с детства без ума друг от друга!

— Я сказала, что мне нужно пространство, Салли. А то, что ты сейчас делаешь, — не совсем оно, — отвечаю я максимально ровным, безжизненным тоном.

— Пространство от чего? — его голос едва держится на грани срыва.

— От этого. От тебя. От нас! Мне нужно, чтобы ты дал мне хотя бы немного воздуха, — я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда вижу, как его самообладание рушится.

В следующее мгновение он уже прижимает меня к стене, упершись ладонями по обе стороны от моей головы.

Я хочу растаять сильнее, чем хочу вдохнуть. Хочу прижаться к его губам и позволить ему уничтожить меня. Хочу, чтобы он наказал меня за последние тридцать шесть часов, а потом заботился обо мне так, как умеет только он. Хочу всего, кроме того, что действительно должна сделать. Единственного, что может спасти нас обоих.

— Жар, — выдыхаю я, заставляя себя не отводить взгляд.

Салли сразу отшатывается, пока спиной не упирается в противоположную стену.

— Что? — спрашивает он с неверием в голосе.

Мое тело дрожит, а горло обжигает кислота, когда я выдавливаю из себя слова, которые должна сказать.

— Я сказала «жар». Я все, Салливан. Я заберу свои вещи из твоего дома, когда ты будешь на смене.

Он зажмуривается и яростно качает головой, будто пытается стереть мои слова из реальности.

— Нет. Нет! Ты не можешь так поступить, Эль. Ты не можешь разрушить нас вот так! — его голос ломается на последней фразе, и у меня из глаз срываются слезы.

— Ты сам сказал, что стоп-слово — на случай, если я когда-нибудь захочу остановиться. Ты сказал, без вопросов. Это были твои слова, Салли! — мой голос с каждой секундой становится громче, пока я уже почти кричу.

Он медленно кивает, серьезный, будто дает клятву.

— Мы с тобой не закончили, Эль. Но я дам тебе то пространство, о котором ты просишь. Просто запомни — ты можешь пытаться разрушать нас хоть каждый день до конца наших жизней, но я все равно буду рядом, чтобы снова вдохнуть в нас жизнь.

Он еще несколько секунд держит мой взгляд, а потом разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед, и только когда он скрывается из виду, ноги подкашиваются, и я оседаю на пол, позволяя боли и отчаянию поглотить меня.

Я только что уничтожила единственное, без чего не смогу умереть спокойно. Но я умру хоть десять раз, прежде чем позволю этому психу приблизиться к нему.