Из забрызганного грязными потёками окна маршрутки, вижу расхаживающую сутулую фигуру Звенияйцева. На нем вислоухая шапка с оттопыренным меховым козырьком. Расхристанное драповое пальто, усыпанное крупными катышками и кошачьей шерстью. Оно ко всему как в жо… побывало. Мятое по низу, хотя не сказать, что из дешёвых.

Жульберт не бедствует. Его родители сдают в аренду несколько торговых площадей. Его мама держит магазин пряжи, а отец, точно не знаю, но по рассказам Жулика осваивает Дальний Восток. Его бабушка, в прошлом профессор гуманитарной кафедры и человек старой закалки.

Поджидающий меня кавалер, мечется вокруг разбитой колёсами лужи. Она разлилась из-подо льда на стыке тротуара и асфальта. Получив такую возможность, выскакиваю из маршрутки, якобы не замечаю его. С ускорением перебегаю на противоположную сторону улицы, чтобы оторваться от преследования и спокойно добраться до Универа, а там до начала пар просижу у методистов.

— Ирискина! Ирискинааа! Подожди, куда втопила, — Жулик догоняет, пихая в плечо, чтобы затем вырасти перед самым носом.

— Привет, — обхожу его и двигаюсь дальше.

На что надеюсь, неизвестно. Интуиция и тактичность у Звенияйцева при родах ампутирована. Тащится за мной, порываясь прицепиться под руку.

— А ты выспалась сегодня, как помолодела вроде. Обычно лет на тридцать пять выглядишь, а сегодня больше восемнадцати не дашь. Мешков под глазами нет, — добротно так разбивает в пух и прах мою самооценку.

Типа по обычаю я Иришка чики — пики, а тут вдруг начала вести трезвый образ жизни и похорошела. Будем честными, мешков под глазами у меня нет, и за тридцать я не выгляжу. Мне часто меньше дают лет, чем на самом деле. На прошлой неделе даже паспорт спросили, когда я папе сигареты покупала.

Вот что ему ответить в том же ключе? Что он выглядит опрятней чем обычно? Так нет этого. Вру я плохо. Язык еле ворочается, когда приходится себя перебарывать.

— Чудесный комплимент, — потеря малокровная, а язвительность Жульберту нипочём.

— Бабуля тоже цвела и пахла, когда я на ней утром опробовал, — перебегает вперёд, выставляя обувь, годов эдак семидесятых выпуска, — Смотри у меня ботинки новые и шапка, — дёргает шнурки на ушанке, я озираюсь, прикидывая есть ли среди проходящих студентов знакомые с одного потока.

Мне и без Жулика хватает нервотрёпки. Я в прошлом году отказалась писать за Свободину курсовые. Она тупая и мстительная, до сих пор день через день устраивает пакости. Добавь сюда Орловского с его приставаниями, так вовсе походы на лекции мёдом не кажутся.

— Супер! — шаг прибавляю, но эффективность устранения, скатывается к днищу.

Тропинка ближе к воротам сужается, и мы идём рука об руку, являя собой колоритную парочку ботанши и фриковатого зануды. Красиво, наверно, смотримся. Нас хоть в одно сердечко на День святого Валентина лепи.

— Мне тоже нравится, а ещё заметь бесплатно. У ба приятель умер, жена его вещи раздавала, ба успела почти не ношенные урвать. Завтра свитер и рубашку надену, чтоб сразу всеми обновками не шокировать, — он роется в кармане пальто, вытягивая оттуда пожамканный целлофановый мешочек со слипшимся зефиром, — Это тебе, чтобы потом не говорила, что подарки не дарю. Там их пять было, но я две съел, пока тебя ждал, — протягивает на раскрытой ладони.

Страшно представить, из какого места он достал это угощение.

— А я… я…анализы сдала, мне сладкое нельзя. И у меня диета строгая. Ты не носи ничего, а то жалко будет выбрасывать, — спотыкаюсь, чтобы собраться и не толкнуть его на клумбу, затем бежать на край света.

— Как хочешь. Ты, Ирискина, сильно важную из себя не строй. Ты ж далеко не красавица, я и лучше могу присмотреть, а то последнее время ведёшь себя неподобающе. Шляешься со всякими, оно не слишком приятно, имей в виду, — нахохлившись вдруг заявляет мне это.

Терпение моё, как хиленькая шлюпка, напарывается на рифы и раскалывается.

— Ты парня со мной вчера видел. Это мой парень. Мы с ним встречаемся, — раздухарившись, едва ли не выкрикиваю.

— Да, ты чо врёшь — то. На кой чёрт ему сдалась залежалая селёдка, — быдловато взрывается Жульберт, становясь явно огорошенным плохими для него новостями.

Никто ведь не проверит и не поймает меня на лжи. Ну, скажет он кому-нибудь и не поверят, зато отстанет.

— А тебе на кой? Жулик, мой Макар страшно ревнивый, увидит ещё раз вместе, может и глаз тебе подбить. Я вчера его еле уговорила этого не делать.

— Короче, понял я, что ты Ирискина шлюха! — выплевывает резко и уши вянут.

— Вот именно и бабушке твоей не понравлюсь.

У меня камень с плеч валится. Да и ладно, что репутация подпорчена. Почему-то меня не огорчает и не омрачает лекции, которые проходят относительно спокойно до появления Орловского.

Он заявляется под конец последней пары и садится за моей спиной. Игнорирует возмущённый протест преподавателя. Агеев Владислав Андреевич, обильно обругав Лекса, возвращается к развешиванию схематических заданий на доске.

Мне в позвоночник кто-то невидимый вшивает железный лом, когда Орловский вытягивает мою косу и накручивает на кулак.

Приподнимается над партой, зубами, глодая шею. Ведёт себя по-скотски на глазах у всей аудитории. Я-то отбиваюсь, но без толку, придурок знает, что Агеев выкинет из кабинета, подними я шум и не допустит к сдаче экзамена. Ему красный диплом папа купит, а мне придётся попрощаться со стипендией.

— Васька, поехали ко мне после занятий, — даже не спрашивает, а скорее утверждает, что с меня он не слезет, пока не получит своё.

Хочется мне заорать на похабно — собственнические действия. Состояние такое, когда кипишь внутри, а выплеснуть никак не можешь. Всё твоё содержимое начинает тебя сжигать, и это больно в какой мере.

— Пусти, Лекс. Я заору, — шикаю, а он натягивает волосы до жжения у корней.

— Если также как подо мной орала. Я не против, — пошленько скалится, нависая над моим лицом.

Тут я зажмуриваюсь, прячусь и отгораживаюсь, потерпев фиаско по всем фронтам, чем Алекс пользуется, незамедлительно облизывая мое горло до впадины под ухом.

— Орловский! Ирискина! Вам может номер в отеле снять? Мы вам не мешаем лобызаться, нет? А то ведь мы и выйти можем? — Агеев в ярости травит аудиторию скепсисом.

Хохот подрывает стены, что даже прозвучавший звонок почти не слышно.

— Желательно секс-отель, Владислав Андреевич. Мы с Василисой любим всякие игрушечки. Туфелька, браслетики с розовым пушком, — перекрикивая шум, Лекс всё-таки меня отпускает, но встать со стула не даёт, придавливая на плечо, — Я жду тебя возле машины, паучиха. Не придёшь, устрою натуральный пиздец и травлю, — как молотом шибает по голове. Злобно. Угрожающе. Больше всего вымораживает его торжествующая усмешка.

А до этого, что он делал? Можно подумать, не травил. Можно подумать, вежливо ухаживал и обозлился из-за отвергнутых чувств.

Куда я денусь? Где искать управу на неуправляемого осла, у которого под хвостом чешется?

Перед Орловским фейковые отношения с Резником не выставишь как щит.

Дерьмо. Хаос и безнадёга. Придётся бросать высшее учебное и переводится в ПТУ на сестринское отделение, там моя тётка работает уборщицей, какой-никакой блат. Всяких зарвавшихся дегенератов будет мокрой тряпкой околачивать.

Уныло оглядываюсь по сторонам и никому нет дела. Слышали многие, каковы угрозы и их суть. Более того, как только Орловский закинет утку, травить начнут по-компанейски, со скуки и побаиваясь встать со мной на одну ступень.

Без вариантов и без просветления.

Подамся в женский монастырь или уеду в таёжный тупик. Обучать бурых медведей грамоте и освещать скандальные разводы термитов.

Лопатки сводит, как я пытаюсь удержаться на плаву.

Я влипла похлеще мухи в ленту.

Встаю, прибирая со стола учебные принадлежности. Медленно и оттягивая момент. Толкотня в аудитории, как нарочно, не рассасывается. Кучки толпятся возле двери. Перешёптываются, стреляя в меня глазами и тыча пальцами. С петлей на шее и то комфортней себя чувствуешь, чем проходить через шуршащий коридор сплетен.

Но это только начало. Фундамент, так сказать, под небоскрёбом последующих шуточек. Смеяться будут, но не я.

Вдруг всё разом вышибает. Как по команде обрушивается гробовая тишина.

Раскованная походка. Взгляд, как у ягуара, вышедшего на охоту, сужен. Пробирает до костей меня и затыкает рты всем, кто на него смотрит.

Попробуй не узнай эту физиономию с плакатов на стенде. Резник идёт прямо ко мне, лавируя между афигевших зрителей. Я на взыгравшем инстинкте самосохранения пячусь, потом напоминаю, что мне его можно не опасаться. Он обещал держаться в рамках.

Следом становится смешно, насколько мои амбиции лупанули в небеса.

Куда меня и мои фантазии понесло?

Ответ теряется. Я вовсе перестаю что-либо понимать.

Макар ловит мой взгляд, натягиваю его как стальной провод. Ловит меня, скрепляя ладони на пояснице. Прожигая ими через полупроводник тонкой блузки, будто пропуская через канал влажное и горячее тепло.

— Не пугайся того, что я сделаю, — шепчет так тихо, что слышу только я.

Не успеваю понять, что он сделает. Не успеваю испугаться. Он ловит мои губы, раскрывшиеся для немого вопроса. Целует, как по ощущениям, вкладываясь вполсилы, но и этого достаточно, чтобы встрепенуться и застыть травмированной шоком в одну секунду.