«— Любить тебя моя Фиалка также просто, как дышать, — Дамиан рычал голосом, полным страсти, сжимая в объятиях дрожащую в блондинку.

Он называл её Рапунцель. Сравнивал с пылающими закатами и целовал, целовал, целовал.

Она думала, что это конец её света. Думала, он никогда не простит обмана. Оставит её и ребёнка прозябать в нищете.

Погибать в одиночестве от несчастной любви, которая с самого начала была обречена. Раскаты грома за окнами сотрясают дощатые стены убогого домика, а молнии делят время на "до" и "после".

Дамиан срывает с фиалки одежду, укутывая в знойные ткани желания, и ей горячо, настолько, что никакой огонь не сравнится с пламенем, горящим в них здесь и сейчас.

Счастье расцветает, как экзотический цветок, который этим двоим, несмотря на все мытарства удалось добыть и сохранить, пронеся сквозь расставания и боль. Теперь они навсегда вместе. Навсегда»

Завершаю читать абзац своей первой печатной книги. Всё же тушуюсь перед камерой, потому что Милена Свободина подбила совместить встречу с читателями и фотосессию для её журнала «Я- Психологиня. Я — звезда».

С натянутой улыбкой отвечаю на жидкие аплодисменты. Кафе миленькое. Взгляды пяти девушек, получивших подарочные экземпляры, восторженные и удовлетворённые.

Позирую перед надоедливым фотографом в профиль, вообразив по совету Иринки, что выгляжу на миллион. Получается так себе.

— Благодарю, что вы пришли. Если хотите получить подпись, подходите по одному, — предлагаю тихо, потому что, мало ли.

Люди могут не захотеть, и мне станет втройне неловко, после репризы эротических сцен и оглашённых Миленой слетевших трусиков.

Вроде как у меня горячая подача, но опять же со слов заинтересованной Свободиной. Она и мою методику соблазнений активно продвигает у себя на страницах, а я имею с этого процент.

— А чего мы все сидим? Живо встали и идём брать у автора автограф. Эта девочка сделала себя сама. Скоро за её подпись вы будете платить кучу денег, — Милена так кричит, что невольно и я приподнимаю пятую точку со стула, чтобы…

Ага, получить экземпляр Ромашки Крапивиной.

Боже, по поводу псевдонима я тоже сомневаюсь.

Осуждаю Свободину страшно выпученными глазами.

Нельзя же принуждать…

— Подпишите мне книгу, — элегантная, но грустная скромница протискивается между столиком и треногой папарацци.

Кого-то она мне сильно напоминает. Русые волосы, серый берет и лицо такое, словно она вот-вот в обморок шлёпнется.

— Кому и что? — подбадриваю, засияв подобно бриллианту в этих дождливых осенних буднях.

— Просто Тая, а… спасибо. Я читала и думала, что так возвышенно может писать только любимая женщина, — нервозно лопочет, щёлкая суставами на пальцах.

— Тая сколько можно отвлекаться на дичь.

Мы обе переводим глаза на Артёма. Он тушуется, воткнувшись в меня взглядом, полным уничижительной неприязни. Я — нет.

— Тем, я вот, помнишь говорила что хочу… — совсем как-то гнусно он поддевает её под локоть и ведёт к выходу, не дав договорить.

Чиркаю свою закорючку с номером телефона. Пишу скоренько: звони если понадобится поддержка. Вскакиваю и несусь за ними, чтобы вручить книгу уже в дверях.

Тая благодарно кивает пришибленная недовольным взглядом муженька-деспота.

Меня отвело, а могла бы на её месте оказаться.

Смотрю сквозь запотевшее стекло, как они идут к машине. Артём продолжает клевать спутницу. Она сутулит плечи и плетётся совсем как-то уныло.

— М-да-а-а. Смотрю на таких и думаю, как нам с тобой повезло, Ирискина, родиться сильными и независимыми, — пристроившись за моей спиной, Милена бьёт не бровь, а в глаз.

Сама я только что на вождение сдала, всё остальное…

— Мы закончили? — снимаю с вешалки шубку из шиншиллы.

Я против натурального меха, но эту шубу мне муж купил.

— Закончили. Иди, моя страдалица, разрулю этот бардак со сборами сама, — подшучивает Свободина, уже и не возникая против нелюбви к публичности, — Откуда у нас такая вещичка?

— Подарок от щедрого поклонника, — обхожу витиевато, за какие заслуги мне преподнесли меховую дорогушу.

Машину и украшения мне тоже …муж купил. А ещё дал денег на издание книг и прочие премудрости.

— Да, ты, Ирискина, у нас инстасамка. За деньги, да?

— Вроде того, — рассмеявшись, обмениваемся такими церемониями, как поцелуи в щеку, но у нас с Миленой после стольких лет дружбы, это искренне.

Выскочив без шапки на улицу, получая колючий шлепок по щекам порыва ветра со снегом. Мой рыженький ниссан, как продрогшая сиротка выделяется среди всех. Компактный электромобиль. Такой, как я хотела, чтобы не загрязнять атмосферу и прошмыгнуть под колёсами фур, а не обгонять их.

Честно сознаюсь — я та самая курица на светофоре, какой нервные мужики показывают средние пальцы через стекло, потому что кропотливо выжидаю, когда загорится зелёный. И никуда не спешу.

Тише едешь, дальше будешь.

Перед тем как тронуться, записываю сестре голосовое сообщение. Напоминаю, чтобы не подпускала Марусю к конфетам. Доченьке пять с половиной, и она бы не вылезала из спа-комплекса Иринки, а та и рада потакать всем запросам бАгини, модницы и папиной лапульки.

Стёпа сдержанный и бесстрашный исследователь, но есть в кого.

Пальцы без перчаток подмёрзли. Включаю печку, отогреваю и только потом трогаюсь. Наш дом находится за городом, поэтому по пути сворачиваю к магазину, чтобы закупиться продуктами и по мелочи. Утром выбросила последнюю вискозную тряпку.

Шатаюсь по рядам, приглядываясь к срокам свежести творога и сметаны. Сверяю жирность, попутно читая из натурального молока или заменитель.

— Жулик, ну какая акция. Эта та же просрочка, но дороже. Не гунди. Живот пару дней поболит и привыкнет, — звенит властный женский голос, потом и знакомый со студенческой скамьи крепкий запах бьёт по носу.

Поднимаю воротник, перебивая шоколадной отдушкой неповторимый антураж Звенияйцева и его пассии. Парочка сбоку препирается.

Пальто на нём всё тоже чёрное, только катышков прибавилось. На ней норковый берет с плешивыми потёртостями и каракулевое манто. Вылитая она бабуля моего бывшего одногруппника. И не могу сказать, что выглядит моложе. Лет на… боже. Она же почти ровесница Георгины Спиридоновны.

Вот тебе на…

Жульберта пристроили из рук в руки. Бабуле — царствие небесное. Мы складывались на похороны два года назад, и эта женщина приходила забирать деньги.

Встряхнувшись и перекрестившись, незаметно и от греха подальше, ухожу к кассе. Выбираю самообслуживание, чтобы не толкаться в очереди и не задерживаться.

Закидываю покупки в машину, заодно достаю щётку для стёкол. Снега накидало, запорошив лобовое полностью за пятнадцать минут. Обметаю и так увлекаюсь, что, размахнувшись и оступившись на обледенелой плитке, наступаю прохожему на ногу.

— Извините, — вежливость моя бежит вперёд паровоза.

Мужчина сам, утонул в телефоне и подошёл слишком близко. Смахнув с ресниц подтаявшие снежинки, смотрю на застывшего напротив Орловского.

Он на меня непонятно, с каким прицелом уставился. Узнал или не узнал, но максимум, что во мне изменилось — очки теперь не ношу. Только для чтения и работы.

Лекса за эти годы, что мы не виделись, жизнь помотала. Одет он дорого, но на лице отчётливый отпечаток возлияний и несдержанности во всех тяжких. Потасканный он и уставший. Проезжается по мне тусклым взглядом, от которого по старой привычке хочется забиться в скорлупу.

Видео, где он меня пытался… Иринка отнесла его отцу, и Лекс пропал, вот до этого момента.

Он не пугает. Просто смотрит голодным волчьим интересом, как на кусок отборной телячьей вырезки. Слюну глотает, выпячивая кадык.

— Привет, Василиса. Какая ты стала… — голос у него сипит до неприятия, как простуженный.

— Привет, — бросаю ему в ответ лишь бы, лишь бы поскорее отцепиться.

Открываю дверцу в машине, не собираясь удостоить Орловского воспоминаниями встречи бывших одногруппников.

— Вась, — перехватив уголок дверцы, мешает мне юркнуть в салон, — Я еще тогда извиниться перед тобой хотел.

— Не нужно, — как же от него избавиться — то?

— Мне нужно, — давит по-хамски, но чего другого можно от него ожидать. Кто-то не меняется и не взрослеет, а остается придурковатым быдлом, — В ресторан пошли сходим. Я ведь так ни с кем серьёзно, после тебя, — выдохнув на меня густой туман, травит свежим перегаром, — Я до пятницы в городе. Не упусти шанс, — почти слышу гадкое — паучиха.

Заряжает ли меня машина за спиной. Или меховой зверь на плечах придаёт уверенности, но я бойко и стервозно толкаю дверь, чуть не отбив Лексу нижнюю челюсть и губы, которые он раскатал, притиснув меня, будто дворовый кот синичку.

— Я не хожу по ресторанам, а готовлю ужины дома. Любимым детям и любимому мужу. Он как раз через минуту выйдет из магазина и выскажется кулаком тебе в морду по поводу предложения, — вынимаю из кармана брелок с ключами.

— Чё раскипятилась, я же так, — подмечаю испуг, когда он зыркает на крыльцо магазина.

Орловский отходит на приличное расстояние, снова печатая в телефоне.

Падаю за руль с дребезжащим от волнения сердечком и блокирую двери. А этот, видимо, допёр, что его надули. Почти бросается на капот, тыча экраном с набранными цифрами в стекло. Растопырив большой палец и мизинец, показывает — позвони.

Газую и прокатываю Лекса несколько метров на носу своей малютки, потом он отваливается на обочину, поднимается, провожая меня и машину взглядом. Сроду ничего не нарушая, собираю штрафы за превышение скорости по дороге домой.

Незначительные, но всё же.

Переступив родной порог, начинаю потихоньку выдыхать. Снимаю шубку, вешаю её на плечики в шкаф.

— У тебя так ахуенно снежинки на волосах тают, — Макар прислоняется сзади, топит нос в распущенные пряди. Не укорачиваю, потому что он любит до одури пропускать между пальцев и просто смотреть.

Все тревоги отваливаются, как их и не было. Он мой дом, нерушимая стена и незатухающий очаг. Продрогла за те недолгие часы и греюсь.

Пеленает одну ладонь под грудь, оттягивая хлипкий гипюр. Вторая скоротечно распутывает мелкие пуговки. Половина из них сдаётся под нажатием.

— Родной мой. Самый лучший. Самый желанный, — бормочу, моментально попав в эротический бред.

— Марусеныш с Иринкой? — выясняет, куда подевалась наша ураганная доченька и стоит ли надеяться на продолжение.

— Да. Ночевать останется, — отставляю попу, чтобы толкнуться в отвердевший бугор под спортивками, — Стёпка?

Каменный торс дотла выжигает хлопковую блузку. И я вся безбожно горю в объятиях мужа, который своди меня с ума на раз. Всегда его хочу. Всегда готова.

— К Самойловым после тренировки поехал. Его Витальевич до завтра отпросил, — хрипуче шепчет, уже добираясь до сосков и накрывая их широкой кистью. От груди ведёт к бедру, задирая юбку, — М-м-м, как интересно, — шумно мне в ухо, нащупав резинку чулок, а после оценивает идеально гладкий треугольник, проскользнув под трусики, — Это всё для меня, да, маленькая.

Никаких вопросов. В Резнике удовлетворённо рычит двестипроцентный собственник.

Выгибаюсь задом, чтобы Макару было удобно взять своё. Ноги расставляю, находя опору ладошками на стенке. Голову поворачиваю вбок и губами ищу его жадные и неповторимые.

— Не всё. Трахай меня, потом хочу сосать твой вкусный член, — без всякого стеснения стону со всем бесстыдством, чувствуя мускулистый ствол, приставленный к влажному естеству.

— Ромашка, — порочно сипит. Порочнее, чем мой невыразительный лепет.

— Сейчас, я твоя неземная. Что хочешь делай. Как хочешь бери, — покрикиваю от толчка.

Глубоко и сразу до краёв меня заполняет. Замирает, позволяя прочувствовать бесподобное столкновение. Скармливает пошлый. Долгий. Чувственный поцелуй. Сметает покровы на моих губах до восприимчивости оголённых проводов. Трещит, между нами, обнажённая похоть. Вливается в вены, словно вскипячённая морская вода. Прибоем накатывает, как только сжимаюсь на стальной эрекции. В действии и толчках, совсем беспорядочно себя веду. Подаюсь к Макару, кидая своё тело как на амбразуру и растерзание. Стенку скребу и кричу громче, чем принято у Ромашек. Мощные проникновения, и я клянусь, что становлюсь мифической девой, только не с хвостом, а я с крыльями. Оргазм такой же спонтанный и хаотичный, как и секс. Накрывает без прелюдий и преддверия.

Мгновенно. Потрясающе. На высоте выше всех полётов космоса.

Ноги подкашиваются.

Макар вынимает член, когда ещё содрогаюсь и стекаю. Разворачивает и подкидывает на себя, предварительно разорвав узкую юбку, стесняющую движения.

Снова в меня и ощущается крепче, горячее больше, что прям невозможно растягивает припухшие стеночки. Трахает на ходу, на весу, кусая соски.

Оглушённая встряской, едва слышу шуршание растопленного камина. Проживая вторую свою кульминацию, падаю на пушистую шкуру. Не натуральную, но такую невесомую, как перистые облака. Плаваю безвозвратно, абсолютно без фокуса вглядываясь в своего Резника.

Он у меня такой огромный, даже стоя на коленях. Черты лица хищно заострились, рисуя строгие сколы челюсти, как из камня. Весь он титановый и гранитный. Отдельный мускул ниже пояса, впечатляюще напряжён, поблёскивая в свете лампочек и покрытый сиропом.

Раздвигаю ноги шире. Свожу пальцы по животу, раскрывая интимную себя для него. Зная, как его будоражит, когда неприлично …когда вот так откровенно выставляю на обозрение, а ещё ресницами прикрываюсь, потому что дышать прекращаю от раскатистой, громоподобной отдышки, полыхнувшей из его груди.

Сердце у него большое. Молотом бьёт в клетку и разносит резонанс, потому что моё в такт на вынос трепещет.

— Когда я влюбился в тебя, Ромашка, это мелочь в сравнении, как сейчас, — густо-густо признаётся.

Поедает глазами, что ни кусочка на мне, ни миллиметра не остаётся, где бы он ни коснулся любовным взглядом.

— Ты моё всё, Макар, — грудным тоном выдаю, переворачиваюсь и ложусь на живот.

Смотрю снизу вверх, принимая в ладони тяжёлый вес его ствола. Беру в рот пухлую головку и не торопясь растягиваю удовольствие, смыкая губы на жилистых бороздках. Слизистую пощипывает солоноватый, чем-то напоминающий восточные пряности вкус. Крепкий, хмельной. Чувствую себя такой смелой в эти моменты, словно опрокинула стопку не закусывая. Пальцами ласкаю то, что не могу обхватить. Азартно ускоряюсь, посасывая корень мужской силы. Концентрация бешеная.

Макару невероятно нравится. Накручивает на кисть мои волосы. Шатает бёдрами, но я раскрепощённо, и сама насаживаюсь, доводя поражающие пульсации до выплеска ценного семени.

Проглатываю, позволяя себе отдышаться, потом задираю голову и, выставив язык, показываю, что всё моё принято до капли.

— Вкусно, — гладя мой подбородок, у Резника в глазах восхищение.

Опять же без вопросов. Вкусно — это он про меня.

— Очень, — тяну его так, чтобы накрыл собой сверху и покусал шею.

Выразил объёмно какой фантастический у нас секс, но чаще в спешке, по утрам и не спальне.

— А если бы я тогда Стёпкой не забеременела, ты бы ушёл? — содрогнувшись, внутренне прихожу в ужас, лишь представив, как я без него.

— Не-а. Побесился немного, потом один хрен на плечо и к себе, — отрывается от штамповки засосов на моём горле, вглядывается с хмурым заломом между бровей, — Почему спрашиваешь?

— Просто захотелось лишний раз убедиться, что я тебе любая бесценна, — жмурюсь смешливо, как нашалившая девочка.

Помню, как вчера, что Макар не дал выхода своей агонии. Перекипел внутри, только что лязгнул железное — тебе нельзя волноваться и не волновал. Выпытывал постепенно нюансы, зачем мне понадобилось создавать аккаунт на сайте. Разбор полётов прошёл в щадящем темпе и малой кровью.

— С тобой, Ромашка, двойное удовольствие. Так что, даже не заводи разговор, что где-то и в чём-то во мне не уверена.

— Не завожу, но ты же не знал и всё равно.

— Всё равно что? Хотел тебя вирт, хотел в реале. Как бы странно было, если по чумовому торкало одно и не привлекало другое. Ты очень хитро, маленькая, ограбила меня на чувства. Всё вытащила и забрала себе.

— Не так всё было, — теперь моргаю я.

Резник ухахатывается и может себя позволить спустя время. Доказать же ничего не докажешь. В его любовь и верность верю безусловно.

Шлёпаю легонько по плечу, придумывая наказание пострашнее, но обвожу глазами комнату. Горящий камин, потому что знает, как я постоянно мёрзну. В вазе на столе необъятный букет крупноголовых ромашек, потому что это мои любимые цветы. На столе коробки с готовым ужином, потому что последние дни я была загружена по самую макушку, а мне в бедро упирается доказательство того, что ночь продолжится утомительно и страстно.

Что ещё нужно для счастья? Ничего. У меня его по мелочам накопилось в избытке.