С опоры реактивным пинком сшибает. Измождённым, без пищи и, высушенным жаждой ястребом, лечу на Васин ротик, распахнутый в немом изумлении.

Она предполагала, что я вербально её стану убеждать. Прогадала маленькая. Физически, химически, орально, клеточно. То есть так, чтобы убеждение имело весомые ощущения, а не искусственная натянутая болтология, в которой зачастую смысла нет.

— Вот так тебя хочу, — несомненно, аффект искажает реальность и восприятие.

Всасываюсь. Врубаюсь языком, раскатав у себя во рту вкус своих эндорфинов, и пошли они дружным строем по крови расползаться.

Вместо томной, выдержанной ромашковой эротики выдаю с нахрапа эротический триллер. Покрывало непонятно куда отлетает, зато пальцы мои понятно куда стремятся. К холму той самой божественной Венеры.

На ощупь и не размыкая губ, определяю, как у Василисы киска влагой покрылась.

Как, мать его, красиво воспалённые складочки росой сверкают.

— Ты на язык мне кончишь, маленькая. На члене, сладкая моя девочка, биться будешь. Я ради твоих оргазмов, блядь, душу готов в залог оставить, — за подбородок Ромашку хватаю зубами.

Аппетитная же, пиздец, когда моим телом покорно распята.

— Макар… Мак…, — ошеломляюще хриплый шёпот льёт. Ладони под лопатки мне размещает, чтобы капитально её в матрас вдавил, — Лижи мне… целуй… чтобы я в тебе потерялась и себя не нашла. Так, нельзя, но сделай, чтобы неправильное правильным казалось, будто без этого… — она частит.

Против высокопарных мелодий Василисы чувствую себя нетесаным деревенщиной.

— Сделаю… трахну… вылюблю, — осипшим хрипом горланю, — Людей здесь нет, клянусь перед богом порока, — вынужденно прекращаю по набухающему бугорку скользить основанием своей жаждущей кисти. Из тугой дырочки палец вынимаю неохотно.

Но желание осветить, без переносных смыслов, раздетую и раскрытую Ромашку, выше пределов разума, которого с нами нет. Похоть варит своё сорокаградусное зелье. Упился им так, что на ногах не выстою.

Дёргаю выключатель, едва с ним в пару, не стащив с тумбочки ночник. Озаряю комнату и слепну, хватанув на сетчатку ослепительного зайца от мерцающей молочным золотом кожи Василисы.

— Дионис. Бог порока и виноделия. В тебя он вселился? — стеснительно моргнув, удерживается и не прикрывает стратегические локации.

А надо бы. Где-то я слышал, что красота способна убивать.

— Да, и он и его братья, — фоню под ее лепет.

На грудь с торчащими розовыми жемчужинами глазами падаю — выстрел.

Нежный женственный животик подрагивает под моими пальцами. Взглядом пожираю, как Ромашка втягивает и дышит тревожной страстью. Соски качаются выше и выше на контрасте с плоским прессом.

И это пуля в лоб.

Дальше пулемётная очередь. И на хрен все живые места изрешетило.

Моё сердце остановилось.

Моё сердце за-мер-рло.

Член окостенел. Я им думаю. В нём бурлит сила. Чувства в закрепе, превращают половой акт в соитие по большой такой и, увы, неразделённой любви.

Ромашка мне ни разу напрямую не сказала, что унесло её в водоворот. Ну не эмпат я, каюсь. Без чётких символов до меня не доходит — "да, люблю" или "не заморачивайся, между нами секс и ничего личного".

Между ножек маленькой я царь и бог, под прикрытием возбудителя. А если выше брать, начинается сомнительная маета.

Раскрываю складочки. Рассматриваю выделения, прозрачной плёнкой украшающие киску. Тащу пальцами сироп. Тащу в рот, сжав в груди воздух до такой степени, что ощущение роднится, как бы я железной пылью не надышался и сплавом металла.

Вкус как у вишни с коньяком. Терпкий и пьяный. Башку сносит и разогревает.

У Василисы смущение вспыхивает и гаснет, чтобы снова вспыхнуть ещё ярче и разлиться малиновой краской. Приподнимается на локти. Глаза распахнуты. Зрачки нереально расширены. Блядь, чисто озёра колдовские.

Медленно склоняюсь к лакомой мокрой цели. Виды дразнят, и я дразню Ромашку голодной ухмылкой, порочащей невинных дев. Язык толчком набрасываю, очищая нежнятину. Влажно и пошло лижу. Пальцы в скользкую дырочку ввожу, вибрируя ими на стенках.

Василиса отзывчивая и исполнительная.

Отзывается, вскинувшись и рухнув на подушку со стоном. Низом ко мне подаётся. На затылок вплетает ладошки, бормоча что-то неразборчивое, но дико соблазнительное.

Типа ахуенный ты, Резник. Типа один такой и, другой мне не нужен.

Пытаю маленькую, всасывая остренький бугорок. Пытаю, чтобы искрами разлетелась, когда кончила. Интимный сок, ставший насыщенным и густым, большими порциями заглатываю.

Исполнительно Василиса поддаётся и долгим стоном мембраны слуха воспаляет. Вот это самый жёсткий кайф. Без равновесия и тормоза в разлом. Член уже свистит по швам, как переполненная спермой канистра. Выкручиваю диммер удовольствия до самого конца. На всю мощность ослепительных вспышек набрасываю, чтобы каждый атом в моем организме и в теле Ромашки испытал оргазм. Цифра на возрастание миллиард ампер превзошла.

Просто ток. Просто дотла.

И только наполненный член по мозгам стучит, требуя, чтоб его вставили. Всунули. Погрузили в мокрый жар и неистовым сжатием обняли.

Поднимаюсь по Ромашке, сравнивая трение со взятием Поднебесной высоты. Как по крутому склону, охваченному пожарами, растираю себя. Соски острыми камешками режут. Шелковистая кожа прогрета и ласкает, как мягкая трава.

Невероятно, блядь, до дрожи пробирает.

Поцелуй давлю, пока маленькая трепещет и задыхается. Сливая кислород вместе, пробуем какая она вкусная.

— Это так круто, Ромашка… чем бы я тебя ни трахал пальцами, ртом, членом… киска твоя маленькая краснеет и росой капает, когда раскрывается, — вприкуску к пошлым комментариям, растираю пылающую головку в узком колечке.

Стволом вдоль складок трусь, затем снова растягиваю дырочку, но не вхожу сознательно.

Уперевшись как баран рогом на продление, решаю не кончать, пока Василиса трижды не отметится на пиках экстаза. Это дни длинные, а ночи у нас короткие.

Дали добро брать, я возьму и не постесняюсь. Только неумный и неопытный понижает градус. Топлю за повышение, чтобы в хлам. Голова один хер наутро будет разламываться. Сердце истлеет, как обожжённая фигурка оригами. Рушить так без сожаления, если уж созидать не вышло.

Стискиваю Василису за попку, приподнимаю и нацеливаюсь, чтобы до упора вонзиться.

— Я… я хочу оседлать тебя, — выпаливает скромная наездница, обхватив меня за шею.

Вдыхаю её запах. По щеке губами прохожусь.

— Седлай, — хрипнув, бездыханным маневром, переворачиваюсь на спину.

Ромашкой сверху упиваюсь, убиваюсь и даю полный простор действий.

Она цепляется за мой взгляд, выискивая верное направление. Я же врубаюсь зрением в охренительный стан чарующей красавицы.

Рехнуться можно запросто.

Ресницы робкие приспущены. На щеках возбуждённое зарево цветёт. Густые косы раскиданы по хрупким плечам. Узкую талию сменяет изгиб стройного бедра. На развилку взгляд перевожу, и вираж крутизной мне кружит голову.

Кого бы ни вставил коктейль из двух ингредиентов. Порок и скромность. Грация и откровенность, и я такой грубый и нешлифованный вторгся.

По коленкам Василисы тащу ладонь, ахуев полноценной и критической суммой влитого в вены восторга.

Вот это всё прекрасное оно сейчас моё.

Член за посредника отрабатывает между ней и мной.

— Вставь его в киску, маленькая, — направляю на словах, созерцаю как одержимый.

Мур-р-р, блядь, на эти розовые увлажнённые соцветия.

Лепестки Ромашки — это для похотливых глаз услада и редкий вид цветов. Называется: трахай меня, пока сознание не отключится.

У неё третий секс, а мой счетчик успешно до нулей хакнули. Иначе с Василисой.

Неприемлемо спешить и воплощаться в эгоиста. Выкипая в собственной химии, в обугленный костяной мешок, превращаюсь под её пальчиками, неторопливо изучающими член. Перетряхиваюсь всей мускулатурой, когда добирается под уздечку. Пережимает купол, и кипит моё орудие, будто забытый чайник на плите.

— Он такой… м-м-мощный… твёрдый… пылает, — ладонями водит по стволу под скрип отлетающей фанеры на моём поплывшем чердаке.

Словечки отнюдь не грязные, но это сверх возбуждающая мантра. Завораживающая в целом. Находит пальцами нужные точки, даря …нууу… твою мать …фантастические ощущения. Я слышал про хендджаб, но не читал. Что-то из альтернативного. Удивляюсь умению управлять инструментом и… кратко, меня выгибает.

Сжимаю Ромашку выше бёдер. Шиплю, едва удерживая в себе жидкости и не срываясь пеной, как шампанское, которое хорошенько встряхнули в бутылке.

Для меня экзекуция и невыносимо. Вся моя плоть свербит похотью. Переполнена, и выхода нет. Состояние транса. Состояние близится к абсолютной капитуляции.

— Иди ко мне, маленькая, — за поясницу прогибаю, чтобы наклоном на себя уложить.

Вася упирается в пресс, оторвав касания от достоинства, которое достойно граниту стоит, контактируя с набухшей киской. Ощущается так, будто две раскалённых поверхности слились. Член пропитывается от обильных выделений и с трескучим шипением готов испарять.

— Я тебя сильно, Макар, и твоё тело красивое сильно, — соображаю отдельной долей мозга, слава богу, начеку держится и улавливает важность.

— Сильно хочешь или сильно…, — шурую рыком, но по-другому не получается. И драное «любишь» виснет в глотке недосказанным.

Ромашка глаза прикрывает, обхаживая ладошками по грудным буграм. Вздохи даёт такие, что понятия растягиваются до бесконечности.

Приподнимаю за попку, опуская на член и сам стремительно в вакуум погружаюсь из-за тесноты. Выбиваю из горла хрип, чуть не выплюнув легкие.

— Ебать! Какая ты охуенная, — через сердце разряд пропускаю и матом отстреливаю.

— О-о-о! Бож-е-е… как это, — с запинками Василиса стонет.

Переспросил бы описать поподробнее «как»?

Отвлекает её ёрзанье на члене. Раскачивается и приподнимается, чтобы проникновение не настолько плотно чувствовалось. Мне тесно и ахеренно, а ей слишком… наверно… не точно. Необъективно сужу, что чересчур киску растянул и резко толкнулся.

Ей медленнее и аккуратнее, опять же наверно, больше подходит. Стягиваю обратно к паху, по чумовому вздрогнув, когда стеночки, льющие кипяток, по стволу скользят. Обваривает внутри Ромашки и чувственным шоком нутро полощет.

— Макар… Макар… на твоём члене… так много… и мало… и ещё! Да! Ещё! — выкрикивая страстно и громко, и по-взрослому раскрепощённо, Ромашка качается, настраивая темп.

Подпрыгивая, начинает шумно задыхаться. Не выпрямляясь, сосками чешет по коже. Пальцами водит по моим губам, и я их, блядь, покусываю.

— Вот так, сладкая моя, — рыкаю с кайфовой болезненностью, растягивая упругую попку, чтобы, оседая, Ромашка до упора вжималась.

До этого же упора вхожу в маленькую с хлюпаньем, и аромат её возбуждения кружит по комнате. Им дышу, ибо больше мне нечем. Нахожу пальцами вспухшую жемчужину над малыми губками, большие мой ствол обтягиваю, лаская всю длину. Растираю точку вожделения и запускаю импульсивную дрожь, постепенно и по нарастающей мелкая тряска перерастает в спазмы.

Кто кого трахает большой вопрос.

Мы как один организм в ритме поршня толкаемся. Я подкидываю низ к Ромашке, она падает, отталкиваясь коленями, и как-то так изгибается, что вбирает член, окружив его и стянув внутри собой запредельно туго.

Вдалбливаюсь и ненасытно клитор трогаю, чтобы, кончая, зазвучала маленькая на самых высоких нотах. Совсем бесстыдной стала, отдаваясь так примитивно и горячо.

Вася-Василиса моя пульсирует и горит. Расплёскивается чисто лавой там, где я в неё глубже, по самые яйца проникаю. С любовью отдаю всего себя. А как ещё совокупляться, когда неприкаянное сердце пашет ненормально и беспорядочно.

Обнимая её, мою медовую и сахарную, переворачиваюсь и сверху нависаю. Член двигается и не прекращает ломовые спирали по низам нагнетать. Как пружина сходится, чтобы лопнуть, выстрелить и взорвать, и разнести удовольствие. Но это оттягиваю, крепясь, чтобы трахать дольше. Трахать по-разному и познать весь объём несравненного кайфа — быть в ней.

Кровать со скрипом в стенку долбится. Василиса ладони в изголовье толкает, а я ей ножки задираю и развожу. Хищно за изящную лодыжку зубами цапаю, зализываю под стоны.

— Макар… Макар… а-а-а… боже, — вскрикивает Ромашка в состоянии крейзи. Подвожу её к пику и сбрасываю докипать в оргазме.

Ахуенно дико кидаюсь целовать, не слив из себя ни капли. Всё ещё трахаю до третьего её вознесения. Колени на плечах своих держу и чувствую бурные конвульсии, вжимаясь всем телом.

После меняем позу и беру маленькую сзади, отпуская себя и животный инстинкт, раскидываю накопленную сперму на попку и киску, выталкивающую белёсые нити секрета. Простынь напрочь измята, потому что не отпускаю до самого утра.

Сбившись со счёта, выжимаю из Ромашки тихий долгий стон и мучительно — острый оргазм, который из неё последние силы высасывает. Успеваю в душ сносить и на подушку опрокинуть, как она, сонно зевая, бормочет, роняя голову на мою грудь.

— Я задержусь у Офельки почти на месяц. Амин на соревнованиях, и она попросила остаться подольше. Макар я… сильно сильно тебя, а ты мне сильно больно, — обессиленно вздыхает, а приподнявшись, смотрит как-то встревоженно, — Я всё думаю, как люди расстаются после такой близости. Когда вернусь, мы, дай бог, встретимся и решим: к тебе я вернулась или домой. Не смотри на меня так, я больше благодарна, чем обижена. Ты во мне много что поменял в лучшую сторону, — прикипает поцелуем до того, как я ей что-то возражать начинаю.

Потом умостившись и пригревшись на мне засыпает сладенько.

Верчусь без сна. Телефон Василисы на тумбочке квохчет. Бессовестно читаю высветившееся сообщение от препода. И нихуя, что он ей ночью пишет. Стихи удод шлёт.

Прикладываю пальчик Ромашки к сенсору, дабы плотнее познакомиться с творчеством и их перепиской. На заблоченом экране только начало текста и не прокатывает махинация со вскрытием. Телефон мигает, и конченая батарея разряжается.

Перекладываю дремлющую Василису с себя и двумя одеялами накрываю для тяжести, чтоб не побеспокоить уходом. Я психую. Я нервничаю, и срочняк надо на свежий воздух.

Собираю мокрую одежду и собой уношу. В номере не просохнет. Да и развешать некуда. А при гостинице во дворах автоматизированная прачечная для заезжих.

Разживаюсь в своей тачке мелкими купюрами. Шмотки достаю на смену. Я же то тут, то там ночую и перевожу частями вещи на дачу, потом обратно.

В общем, когда стирку загружаю, торчу в приложении и записываю Неземной голосовое, хоть у нас и запрещено негласно обмениваться чем-то кроме словесных откровений.

Нептун:

«С Василисой я сегодня попрощался. А без неё у нас с тобой совсем скоро всё затухнет. Сейчас ты меня влечёшь таинственностью. Сексом раздразнила до безумия. Но питаться бесплотным духом и ощущениями, которые имеют свойства терять краски. Сама подумай, сколько здоровый мужик продержится на сказках, а именно ими ты кормишь. В реале мы не встретимся. Ты струсишь. Будешь откладывать и я просто заебусь тебя ждать, захочу живое тепло и живую девушку, а не фантазию, которая не решается стать реальностью. Без Василисы мне на твоём месте представлять некого. Ты знаешь кто я, знаешь, где меня найти. Я оставляю тебе номер. Звони, если понадобится помощь».

Завершаю, выслав отдельным посланием одиннадцать цифр, свою фотку и имя.

Приложуху сношу, не испытав сожалений. Даже странно, вдруг перестать цепляться, но в Ариэль торкало присутствие Ромашки. И, блядь, прозрев, осознаю, что хотел б с ней так общаться. Неземная так и останется космической.