Посланное сообщение Лексу от Макара читаю, уже войдя в квартиру и рухнув в измождении на кровать.

«Я приеду. Открой бутылку шампанского и приготовь бокалы».

Я бы сроду не додумалась предложить выпить перед… Да и после тоже.

Телефон дёргается в конвульсиях уведомлений ещё около часа. Смотрю и ужасаюсь. Моё мировоззрение не восстановится и не вернётся к прежнему состоянию. Убеждаюсь на миллион процентов, что с головой у него беда бедовая. Орловский обесчестил меня отвратительно пошлыми фотографиями.

На первой он готовится к встрече. Принимает душ, щёлкая кадр в отражении душевой кабины. Прокаченные ягодицы и сведённые лопатки, когда он, упираясь в стену, держит одну руку в области паха.

Самая безобидная фотография, если упустить приписку.

«Мысленно дрочу на твои сиськи».

Вторым приходит не фото, а минутный рилс. Лекс вываливает громадный стояк. Обжимает его ладонью и сокращает пресс, хрипя, как ему не терпится выдрать охреневшую паучиху.

Дурак слаборазвитый!

Перехожу к третьему снимку, прикрыв один глаз, чтобы как можно меньше травмировать психику.

Орловский наставляет на экран багровую головку члена со стекающей каплей. Добавив подпись: «Лизни меня»

Завершает присланный им комикс, пузатый фужер на треть, заполненный семенем и, в довершение, подмигивающий стикер, а под ним строка.

«Сойдёт вместо шампусика? Сорт отборный. Двадцать четыре года выдержки»

Если бы он держал свои жидкости при себе. Но ему не только дурь и моча в голову долбит.

Козлина, блин.

Как я могла не заметить, что он конченый придурок? Эго его вонючее размером с материк.

Скот. Хам и быдло озабоченное.

После бомбардирующих мерзостей, отбитый поклонник оставляет мой телефон в покое. Не нагревает звонками и перестаёт появляться во всех мессенджерах. Конечно, я слежу и ношусь по дому до самого вечера, будто кошка, которой прищемили хвост.

Иринка предлагает меня связать. Папа — накатить мне стопку ликёра с валерьянкой. И только мама с беспокойством спрашивает, что со мной происходит. Есть у меня одна традиция, когда происходит непонятное, замыкаться в себе и ни с кем не делиться. Запечатываю рот на семь замков, отмахиваясь от родителей и сестры сложностями в учёбе.

Макар хоть бы позвонил. Я не могу. У меня нет его номера. Он делал как-то дозвон, но я его с психа удалила, так и не внеся в список контактов. Грызу себя и локти сожалея.

Звонок с незнакомого номера принимаю без раздумий.

— Спустись, Ромашка. Я у твоего дома, а ты забыла свой пакет, — не дав ничего вставить, отключается.

В зобу дыхание спёрло — это про меня.

Накидываю на трикотажное платье пушистый кардиган, не задерживая время дополнительным утеплением. Прямиком в домашних тапках выскакиваю на улицу, мигом поняв, что погорячилась с одеванием. Ветер поднялся такой, что сбивает с ног. Дождь со снегом хлещет со всех сторон.

Мелкая и противная морось облепляет лицо, пока несусь к припаркованному напротив подъезда джипу. Придерживаю кофту-разлетайку на груди. Ураган так и норовит её с меня содрать.

Во всей этой промозглой канители воспринимаю за благодать стремительно закружившие меня в вальсе объятия Макара.

Я отрываюсь от земли. Его влажная, колючая щетина царапает настывшую щеку. Прогретый салон машины на контрасте кажется уютной комнатой с камином.

Усадив меня на заднее, сам Резник остаётся снаружи. Смахивает с невероятных, классных плеч куртку и кидает спереди.

Утыкаюсь взглядом в потеющее стекло. Дождик змейками падает книзу и Макар перед тем, как сесть ко мне, мелькает букетом крупноголовых ромашек.

— Это тебе, — заполняя собой крохотное пространство, кладёт мне на колени букет.

Безумно красивый. Букет и Макар с тенями, наделяя его лицо едва ли не тёмной романтикой. Мне очень нравится. Девочка внутри пищит от восторга и хлопает в ладоши. Я огорошено никак не приструню натуральный звездопад в солнечном сплетении.

Прочищаю горло. Порхаю ресницами, возюкая между пальцев хрупкие стебельки.

— Спасибо и не надо было, — прячусь в лепестках и отгораживаюсь, опасаясь выдать, с каким размахом меня торкнуло. Сумятица, будто терпкое вино ударяет в голову и кружит её умопомрачительной неловкостью и восхищением. Я такая дурында становлюсь. Язык должно быть заплетается, — Что ум-м-м… с Лексом и… Жулик как? — топлю нос в цветах, потому что Макар смущает неимоверно, разглядывая меня как лакомый кусочек десерта.

— Про первого можешь забыть. Второй уже забрал свою мазню, — пальцы ложатся на коленку и рисуют кружки. Будоражат легонечко, а вот сдвиг подола явный.

— Так быстро? — одёргиваю платье пониже свободной рукой.

— Да. Забрал быстрее, чем писал, — отняв у меня букет, перекладывает его на водительское кресло. До следующих от меня возмущений, Макар затягивает себя на колени. Кусает подбородок. Резво так и безошибочно его ладони оказываются под моей попой, — Об этом всем мне говорить неинтересно.

— Макар, — где начинаю, там и торможу. Вякнув строгой интонацией его имя, задыхаюсь от наглости.

Он в гармошку собирает платье. Пока я кручусь, в попытках ему помешать, свободного кроя тряпка уже снята. Прикрываю грудь, получая в поясницу огненные вспышки.

— Красивая принцесса. Как тебя такую не раздеть? М?

Недоумеваю зачем он меня об этом спрашивает, если раздел… почти. Спортивным лифчиком без поролона мало что скроешь. На мизерные трусики вовсе не надеюсь. Грубая ширинка впивается в промежность, как будто на мне совсем ничего нет. Интимные складочки трутся о шершавый рельеф и воспаляются, становясь дико раздражительными, на любое движение его бёдер. А он же спецом меня на себе покачивает поступательно и, казалось бы, ненавязчиво. Результат аховый, оховый и возмутительно возбуждающий.

Мама моя… дорогая… не в курсе, к какому бесцеремонному типу в лапы я попала.

Он плотоядный. Он хищник.

Поедает глазами моё тело от и до.

— Мы здесь не будем… ничем таким заниматься, — в подтверждение своих слов. Твёрдо вытягиваю обе руки и отталкиваю. Какое-никакое, но препятствие от его поползновений.

Да. Умно. Вот только грудь теперь напротив его глаз.

И он уставился туда.

Сглатывает, гоняя острый кадык вдоль горла. Таращится так, словно руки помыл и присел за стол. Ждёт еду и, очевидно, трапеза его ожидает вкусная. Судя по языку, медленно скользящему между губ.

— А где будем… заниматься? Не отвечай, а слушай. Я пока только трогаю. Ты кончаешь. Желательно раз, но постарайся два. Я хочу три. Потом кончаю я. Соски или лобок, значения не имеет. Это как масть пойдёт, Ромашка. Дальше я провожаю тебя до квартиры. Ты целуешь меня вся такая затраханная и довольная. Потом ложишься в кроватку и засыпаешь, не напрягаясь о всякой хуйне. Договорились?

— Нет. Ты отпускаешь, а я ухожу и…

— Кто ж тебя отпустит нетраханой, радость моя, — заверяет густо — хриплым тоном. Терпения у него не много. И… оно при мне сдулось, пуская по салону влажный пар.

Божечки!

Пора открыть окна и проветрить.

Пора уносить ноги, но я не шевелюсь, пропуская через себя ток, искрящие вспышки передаются от его нарочито небрежных поглаживаний. Внешне по бедру. Описывает круг, оттягивая край трусиков. Отдаюсь с полным погружением в эту сумасшедшую стихию. Перестаю соображать, растворяясь в его голосе, как в приторной, липкой патоке…

Макар что-то вынимает из кармана.

— Хочу видеть это на тебе, когда будешь сверху, — высыпав из пакетика золотую цепочку. Ей-богу, будто прошаренный гипнотизёр, вводит в транс, раскачивая кулон-каплю передо мной. В полумраке не совсем понятно, что за камень. Может, зелёный, а может бирюза, — Пиздец меня ведёт, как представлю тебя на члене, — обстановочка критично разогревается. Воронка закручивается и крутит меня.

Макар расцепляет замочек и вешает мне на шею этот драгоценный хомут. Убрав все придирки меня, впечатляет подарок, но я его не приму.

Я не продаюсь!

Я…

Слишком рьяно бросаюсь освобождаться. Смена энергетической массы рубит не в мою пользу. Всего один рывок и я уже под Резником лежу. Ноги раздвинуты им же и под него. Мгновенно вбивается умопомрачительным поцелуем. Крепость мужского тела, выносит помешательство на поверхность.

Очень незапланированно. Очень порочно под ним лежать.

Похоже, я упустила момент, когда должна была вопить — Хватит!