ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ

Я стоял у колонны, потягивая виски, и наблюдал за гостями. Вечеринка в честь дня рождения Кристины удалась — музыка, смех, блеск огней. Дочь сияла ярче всех, порхала между гостями, обнимала друзей, смеялась. Я гордился ею — она выросла такой яркой, живой, настоящей.

Но что-то отвлекало меня. Какое-то странное напряжение в воздухе, будто где-то рядом сработал детектор, который я давно считал сломанным.

И тогда я увидел её.

Она стояла у колонны, теребила ремешок туфли и явно чувствовала себя не в своей тарелке. Высокая, стройная, в этом проклятом платье цвета тёмного вина — оно облегало фигуру, подчёркивало линию плеч, оставляло открытой спину. Кристина рассказывала о своей подруге Алине — «скромная, умная, серьёзная», — но сейчас передо мной была не скромница. Или, точнее, в ней была эта скромность — в опущенном взгляде, в румянце на щеках, в том, как она пыталась стать незаметной. И это противоречие — наряд и реакция — ударило по нервам сильнее любого афродизиака.

Моё тело отреагировало мгновенно. Мышцы напряглись, в груди что-то сжалось, а в висках застучала кровь. Желание вспыхнуло так остро, что на мгновение потемнело в глазах. Мне захотелось подойти, взять её за руку, увести в один из тёмных углов особняка и…

Я резко отвёл взгляд, сделал глоток виски — слишком горячий, обжигающий. Что со мной?

Алина подняла глаза — и наши взгляды встретились. В её взгляде читался испуг, смущение, растерянность. И в этот момент я понял: платье — не её выбор. Кристина постаралась. Она всегда хотела, чтобы подруга «раскрылась», «нашла себе кого-нибудь». Видимо, решила, что лучший способ — нарядить её так, чтобы никто не смог пройти мимо.

От этой мысли во мне разлилась странная, почти болезненная ревность. Почему? Я не знал эту девушку. Она была подругой моей дочери, едва ли не ребёнком по сравнению со мной. Но что-то в ней цепляло — эта смесь уязвимости и внутренней силы, этот взгляд, в котором читалась борьба между желанием быть здесь и стремлением сбежать.

Кристина подбежала ко мне, повисла на шее:

— Пап, ну как я выгляжу? Всё идеально?

— Идеально, — я улыбнулся, обнял её за плечи. — Ты прекрасна, как всегда.

Но краем глаза я продолжал следить за Алиной. Она отошла к окну, пытаясь спрятаться за шторой. Её пальцы дрожали, когда она поправила прядь волос.

«Она не хочет этого внимания, — понял я. — Не хочет быть выставленной напоказ. А я… я хочу её ещё сильнее».

Эта мысль обожгла. Я почувствовал себя хищником, который заметил раненую лань. Неправильно. Это неправильно.

— Я отойду на пару минут, — бросил я Кристине. — Нужно сделать один звонок.

Она кивнула, уже увлечённая разговором с подружками.

Я направился к выходу, стараясь идти спокойно, но внутри всё кипело. Проходя мимо Алины, я не смог удержаться — снова посмотрел на неё. Наши взгляды пересеклись на долю секунды, и в этот раз в её глазах я прочитал не только страх, но и что-то ещё. Любопытство? Тревогу?

Этот взгляд ударил по нервам, как электрический разряд. Я ускорил шаг, почти сбежал по лестнице, пронёсся через холл и вышел в ночь. Холодный воздух немного отрезвил, но образ Алины — в этом платье, с дрожащими губами и испуганными глазами — остался перед глазами.

«Успокойся, — приказал я себе. — Это дочь твоей подруги, подруга твоей дочери. Ты старше её на двадцать лет. Это просто реакция на красивое тело в провокационном наряде».

Но голос внутри шептал другое: дело не в наряде. Дело в ней.

Я сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. В голове крутились мысли:

Почему именно она? Почему сейчас? Почему так сильно?

Ответа не было. Было только странное, почти первобытное желание вернуться, подойти к ней, сказать что-то — что угодно, лишь бы снова увидеть, как вспыхивает её румянец, как дрожат ресницы, как она отводит взгляд, но всё равно смотрит.

Я сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Нет, — вслух произнёс я. — Нельзя.

Завёл двигатель и выехал с подъездной аллеи. Уезжал прочь от праздника, от смеха, от соблазна. Но понимал, что убегаю не из особняка — я убегаю от самого себя. От того, что только что почувствовал. От того, что, кажется, уже не смогу забыть.