КРИСТИНА

Экран телефона вспыхнул в темноте, выхватывая из мрака комнаты холодное сияние. Сообщение от Алины. Я прочитала его дважды, затем отложила телефон на тумбочку и уставилась в потолок.

«Прости, что пропуская ещё один вечер с тобой. Давай завтра? Обещаю — никакой учёбы, только мы».

Ложь. Всё это было ложью, густой и липкой, как смола. Я знаю Алину лучше, чем она сама себя. Она не зубрила английский ещё со школы, а диплом у неё почти готов. В последнее время она стала какой-то прозрачной, ускользающей. Глаза бегают, телефон прячет, а когда я случайно касалась её руки, она вздрагивала, будто её ударило током.

Я перевернулась на бок, подтянув колени к груди. В тишине квартиры слышался лишь гул холодильника на кухне. Отец ещё не вернулся. «Заседание кафедры», — сказал он утром, поправляя галстук перед зеркалом. Тот самый галстук, который я подарила ему на день рождения. Он тогда улыбнулся — редко, странно, будто вспоминая что-то приятное, что не имеет отношения ни ко мне, ни к нашей семье.

В голове вдруг всплыла картинка, которой я раньше не придавала значения. Неделя назад. Я зашла к отцу в кабинет, чтобы забрать зарядку, и застала его стоящим у окна. Он держал в руках чашку — не его обычную чёрную кружку, а маленькую, фарфоровую, с цветочным узором. Такую даже у нас в доме не было. Когда он увидел меня, он быстро поставил её на стол.

— Что-то случилось? — спросила я тогда.

— Нет, Кристина. Просто мысли.

А вчера, когда он вернулся домой, от его пиджака пахло не табаком и кофе, как всегда. Пахло ванилью. Дешёвой, сладкой ванилью. Я узнала этот запах сразу. Это любимый аромат Алины. Она всегда пользуется этим бюджетным спреем, потому что «любит чувствовать себя уютно».

Меня пробрало холодом, несмотря на тёплое одеяло.

Совпадения? Может быть. Но почему тогда Алина краснеет, когда речь заходит об отце? Почему она всегда спрашивает о нём так аккуратно, будто боится лишнего слова? «Как Виктор Сергеевич?», «Не слишком ли он загружен?». Забота, граничащая с тревогой.

Я снова взяла телефон. Пальцы зависли над клавиатурой. «Хорошо. Я соскучилась. Я хочу поболтать», — написала я. Отправила.

Но внутри всё сжималось от противного, липкого чувства. Это была не просто обида на обман. Обида была бы проще. Это было что-то глубже, темнее. Мысль, которая только что оформилась в сознании, обожгла, как кислота.

Они вместе.

Не просто встречаются. Не просто болтают. Между ними есть «это». Интимная составляющая, о которой мне нельзя знать. Мой отец. Моя лучшая подруга.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла картина: его руки — те самые, что когда-то подбрасывали меня в детстве, — теперь лежат на её талии. Его голос, которым он читал мне сказки, сейчас шепчет ей слова, которые я не должна слышать.

В груди вспыхнула ревность. Острая, колючая, неприглядная. Несмотря на то, что я дала сама добро на возможные их будущие отношения.

Я ревновала её к нему? Или его к ней? А может, я ревновала их обоих к тому секрету, который теперь связывал их крепче, чем годы нашей дружбы или узы крови. Они создали свой мир, куда вход мне был запрещён. Они делили тепло, пока я мёрзла здесь, в одиночестве, дожидаясь их лжи.

«Мы будем осторожны», — будто бы услышала я чужой голос в голове. Отцовский голос. Уверенный, спокойный.

Я сжала телефон так, что пластик хрустнул.

Завтрашний ужин. «Только мы». Она думает, что сможет всё исправить словом? Что сможет смотреть мне в глаза после того, как её губы целовали моего отца?

Я вскочила с кровати и подошла к окну. Внизу редко проезжали машины, город спал. Где они сейчас? В каком отеле? О чём они говорят? Смеется ли она так же, как со мной? Или с ним она другая? Более раскрепощённая?

«Иногда самое „неправильное“ оказывается единственно верным». Я не знала, откуда взялась эта фраза в моей голове, но она идеально легла на мою догадку.

Я вернулась к телефону и открыла галерею. Наше совместное фото с бабушкино дня рождения. Я, Алина и отец, стоящий чуть в стороне, но смотрящий прямо в объектив. Тогда его взгляд казался просто внимательным. Теперь, прищурившись, я увидела в нём что-то другое. Человеческое.

— Посмотрим, насколько вы осторожны, — прошептала я в темноту.

Ревность, однажды разбуженная, не уходит просто так. Она требует пищи. Она требует знать всё. Каждую деталь, каждое прикосновение, каждую секунду, украденную у меня.

Я положила телефон на стол экраном вверх. Пусть светит. Пусть ждёт. Завтра я буду самой лучшей подругой. Я буду улыбаться, смеяться, спрашивать её про учёбу. Я буду смотреть ей в глаза и искать там следы его поцелуев.

И если я найду их…

Я не знала, что сделаю тогда. Но я точно не позволю им думать, что они могут играть со мной в молчанку. Они выбрали друг друга? Хорошо. Но они забыли, что я — связующее звено. И если это звено решит лопнуть, оно потянет за собой всё.

Я легла обратно, но спать не хотелось. В голове крутилась одна мысль, пульсирующая в такт сердцу: они думают, что скрыли это. Но они забыли, что я знаю их обоих слишком хорошо.

Завтра будет не ужин. Завтра будет допрос. Без слов. Одними взглядами.

Я закрыла глаза, и мне приснилось, как ванильный запах заполняет всю комнату, вытесняя воздух, пока не становится нечем дышать. Я проснулась от того, что сама себя душила подушкой.