Лежа в темной спальне, Эдам прислушивался к тому, как снаружи шумит набирающий силу ветер. Погода портилась, на город надвигался циклон. Прогноз на ближайшие три дня обещал сильный туман и дождь. Несмотря на это, Джемма предупредила его, что утром она, как обычно, отправится плавать.

Сейчас жена крепко спала рядом с ним, дыша равномерно и глубоко. Эдам же никак не мог заснуть – ненависть бурлила у него в груди, словно горячая смола. Как она может вести себя так, будто ничего не случилось? Неужели Джемма в самом деле думает, что он покорно продолжит исполнять роль преданного мужа, потому что в противном случае она пригрозила его уничтожить?

Когда, когда это случилось? В какой момент они перестали быть любящей парой и превратились в безразличных супругов? В какой момент ненависть начала разъедать то, что еще оставалось от их отношений?

Когда несколько часов назад он вернулся домой от Софии, Джемма первым делом спросила, сказал ли он Глории, что между ними все кончено. Ему ничего не оставалось, кроме как солгать. Он сказал – да. «Вот и отлично», – ответила Джемма и продолжила как ни в чем не бывало накрывать на стол, вполголоса подпевая радиоприемнику и потягивая вино. Она вела себя так, словно ничего особенного не произошло. Словно ни его измены, ни Глории с Оливером никогда не было и никогда не будет. Кто вообще может вот так запросто разложить все по полочкам, привести в порядок и верить, что этот порядок никогда не нарушится?

Потом Эдам задумался о том, что говорила София о делегированном синдроме Мюнхгаузена. Отчаяние и безысходность овладели им с новой силой, он чувствовал себя совсем больным и без конца ворочался в постели. Ветер задул сильнее; он с воем огибал их огромный дом из бетона и стекла, шумел ветвями деревьев, срывал с них увядшие листья и охапками швырял на мостовую. Эдам представил, как на море тяжело вздымаются водяные валы, как несутся над ними клочья грязной пены, и продолжил беспокойно ворочаться с боку на бок, бессильно следя за стремительно уносящимися в ненастную мглу мыслями. Снаружи полил дождь.

– Эдам? – прошептала в темноте Джемма.

Он слегка вздрогнул, но не отозвался.

– Ты спишь?

Эдам задержал дыхание в надежде, что Джемма снова заснет, но вместо этого почувствовал, как ее теплая рука легла ему на живот и скользнула спереди под пояс его пижамы. Нащупав искомое, Джемма задвигала рукой. Он крепко зажмурил глаза, желая – и не смея – сказать ей, чтобы она прекратила. Ее движения стали резче, ритмичнее. Минуту спустя она, поняв, что он не реагирует, закинула на него теплую обнаженную ногу и прошептала прямо в ухо:

– Эдам!.. Люби меня!..

Эдама затошнило. Он несколько раз кашлянул, потом пробормотал невнятно:

– Я… У меня был тяжелый день, Джемма. Я устал.

Вместо ответа она потерлась бедром о его бедро и спустила ниже его пижамные шорты. Оседлав Эдама, Джемма принялась тереться о него горячей промежностью.

Глаза Эдама резало и щипало, словно в них попал песок. Тошнота снова подкатила к горлу, разлилась раскаленной желчью во рту. Он не мог пересилить отвращение. Просто не мог.

Джемма замерла.

– Ты ведь сказал ей, Эдам? Сказал, чтобы она больше не пыталась с тобой увидеться?

– Да.

– А ты мне, часом, не врешь?

Ее вопрос наполнил темную спальню невидимой угрозой, словно дамоклов меч повис у Эдама над головой, и тот боялся пошевелиться, чтобы не порвать удерживающую клинок тонкую нить.

– Я ей сказал, – проговорил он наконец и попытался выбраться из-под нее, но Джемма лишь крепче уперлась коленями в кровать по сторонам его тела.

– Тогда докажи мне это. Докажи, что между вами все кончено и мы снова вместе.

И, сидя на нем верхом, она снова задвигалась, постепенно ускоряясь.

Злые слезы выступили у него на глазах.

– Джем… – Эдам старался говорить как можно мягче и убедительнее. – Прошу тебя, я… Мне просто нужно немного времени.

– Ты ничего ей не сказал.

Это было утверждение, не вопрос.

– Честное слово, сказал! Все кончено. Но… но ей это, понятно, не понравилось. А еще Оливер… В общем, для меня это был очень тяжелый день, и сейчас мне нужно выспаться. Завтра я буду в норме.

– Тогда давай просто обнимемся.

Она прижалась к нему сзади своим обнаженным телом, обхватила рукой поперек груди. Эдам с трудом сглотнул. Он чувствовал себя в капкане. Настойчивые ласки Джеммы, ее претензии на былую интимность не вызывали у него ничего, кроме отторжения и желания протестовать. Казалось, его мир подошел к концу и впереди не ждало ничего, кроме безысходности.

Ливень все настойчивее стучал в стекла, и Эдам вспомнил о Софии – о том, что она ему сказала. И чем дольше он размышлял о выдвинутых ею кошмарных обвинениях, тем крепче становилась его уверенность в том, что Джемма могла убить их сына.

Конечно, она сделала это не намеренно, но именно к этому привели ее действия, направленные на то, чтобы ребенок не выздоравливал и продолжал нуждаться в ней. Она сама не заметила, как зашла слишком далеко – или просто ошиблась. Именно этим, пожалуй, и объяснялись глубина и продолжительность безысходной муки, в которую Джемма погрузилась после смерти сына. Она знала, что виновна. Пусть подсознательно, но знала. Горе ее усугублялось также и невозможностью заменить Джексона новым ребенком, как она заменила Хейли. И то обстоятельство, что у Эдама был еще один ребенок, а у нее – нет, делало Джемму по-настоящему опасной, о чем и предупреждала его София.

Неужели все эти годы он сознательно закрывал глаза на то, что представляет собой его жена? Похоже.

София сорвала драпировку с их брака, осветила по-новому его скрытую механику, и Эдам, прозрев, разглядел мрачное, грубое, скрипучее нутро уродливой и безжалостной машины. Он знал, что, раз увидев, уже не сможет не замечать, как выкрошившиеся, в комках застывшей смазки зубцы и шестеренки продолжают свое медленное, но неумолимое вращение. События прошлого обрели для него новое значение, исполнились грозного смысла, а он понятия не имел, что ему теперь с этим знанием делать.

Но и обвинять Джемму Эдам не решался. Человек с синдромом Мюнхгаузена не способен признать правду. Он продолжает упорно держаться своих убеждений, даже если это означает лгать самому себе. А это означало, в частности, что любой упрек с его стороны сделает Джемму еще более непредсказуемой и опасной – опасной для него, для Глории, для Оливера.

Оливер… Мысль о сыне заставила Эдама облиться холодным потом.

Способна ли Джемма причинить Оливеру вред? Пойдет ли она на преступление, чтобы не делить ни с кем любовь и внимание мужа?

Нет, этого он не допустит. Но точно так же он не сможет жить, боясь за сына, боясь разоблачения. В том, что Джемма исполнит свою угрозу, как только он даст ей повод, Эдам не сомневался. Стоит ей узнать, что он солгал, что не бросил Глорию, как обещал, и Джемма без раздумий натравит на него прессу и полицию.

Она приперла его к стенке, поставила меж двух огней: либо он потеряет работу, которая была смыслом его жизни, его призванием, и возможно, даже отправится в тюрьму, либо расстанется с Глорией и сыном – со всеми своими надеждами на счастливое будущее их маленькой семьи.

Эдам в очередной раз повернулся на другой бок и злобно пихнул кулаком нагревшуюся подушку.

Снаружи грохотал дождь, потоки воды с ревом неслись по вделанным в стены водостокам, ветер яростно ломился в огромные окна без жалюзи. Глядя на сбегающие по стеклам струи, в которых преломлялся свет уличных фонарей, Эдам незаметно для себя погрузился в мир зыбких грез, пролегающий между сном и бодрствованием, – в серое протяженное пространство, где рыщут вырвавшиеся из темниц подсознания юнгианские чудовища.

Именно тогда в его мозгу зародился и начал созревать план. Поначалу Эдам принял его за дурной сон, который невозможно контролировать и направлять, однако в какой-то момент его сознание снова пробудилось и он понял, что это единственное решение и что у него нет иного выхода, кроме как привести план в действие.