Благородный Александр, ваш Илион действительно располагался в седьмом слое? Вы так уверены, что Ахилл когда-то жил?
Вероятно, вы поклоняетесь тому, что является плодом воображения.
В Британском музее на стеле из полированного базальта среди десятков изображений можно обнаружить изображение коленопреклоненного мужчины. Считается, что это Иеху, царь, сидевший на троне Северного царства в конце IX века до нашей эры; он изображен склонившимся в почтительном поклоне перед ассирийским царем Салманасаром III. «Дань Иеху из Бит-Хумри: я получил от него серебро, золото, золотые вазы, золотые кубки, золотые чаши, золотые кувшины, скипетры для царя и бальзамовое дерево», – гласит надпись на так называемом «черном обелиске», на котором сохранилось единственное известное изображение израильского царя.
Подобных доказательств, подтверждающих существование Моисея, не существует. Нет ничего странного в отсутствии Моисея в каких-либо источниках, кроме Библии (и это ничего не доказывает), поскольку имеется крайне незначительное количество реликтов библейского Израиля. Если на то пошло, то нет никаких доказательств, помимо Библии, существования Авраама, Исаака, Иакова, Саула, Давида и Соломона. Возможно, однажды какой-нибудь археолог обнаружит фрагмент пергамента или осколок керамического изделия, на котором будет имя Моисея. Но даже в этом случае мы не сможем с уверенностью сказать, принадлежало ли имя Моше, состоящее из трех букв древнееврейского алфавита, мифическому персонажу из легенд и мифов древнего Израиля или обычному человеку из плоти и крови, который действительно сделал все то, о чем рассказывается на страницах Библии.
Что-то необъяснимое заставляет нас продолжать поиски неопровержимых доказательств, что Моисей действительно жил и умер. То же неугасаемое любопытство, которое движет библейскую науку и библейскую археологию, заставляет нас задаваться вопросом: стоит ли за библейским персонажем реальный Моисей, обычный человек из плоти и крови? На протяжении веков предлагалось много разных, порой противоречивых ответов, но до сих пор, спустя приблизительно три тысячи пятьсот лет после его предполагаемого рождения в Египте и его смерти на границе земли Израиля, этот вопрос не теряет своей актуальности.
Исключительно по этой причине Моисей продолжает жить в наших сердцах и умах и по-прежнему способен оказывать на нас влияние, как он делал в отношении израильтян во время длительного похода к Земле обетованной.
Для истинно верующих всех религий, основанных на Библии – иудаизма, христианства и ислама, – вопрос об «историчности» Моисея является слегка кощунственным. Библия – это слово Божье, полученное Моисеем на Синае. Все, что нам необходимо знать о Моисее и событиях Исхода, все, что нам позволено знать, можно найти на страницах Библии. Если Моисей по-прежнему остается неразгаданной тайной, то только потому, что Бог не хотел, чтобы мы знали больше того, что содержится в Библии, – и Моисей так и сказал в своем прощальном обращении к израильтянам.
«Сокрытое принадлежит Господу Богу нашему, а открытое – нам и сынам нашим до века, чтобы мы исполняли все слова закона сего» (Втор., 29: 29).
Если мы находим неопределенности и противоречия в Библии, – к примеру, задаемся вопросом, как Моисей мог сам написать пассаж, описывающий его собственную смерть, – то истинно верующий просто пожмет плечами. По словам английского поэта Уильяма Купера, «Бог действует таинственным образом, совершая свои чудеса».
Вот почему фундаменталист, комментатор Библии Павел Борк с готовностью признается, что не может понять, как Моисей мог быть автором Пятикнижия, а затем заявляет, что готов ждать «до тех пор, пока он сам нам расскажет».
Подобная позиция всегда устраивала фундаменталистов, а тех, кто добивался ответов на неудобные вопросы об авторстве и исторической точности Библии, заставляли страдать или умирать за проявленную дерзость. К примеру, Спиноза, который упорно стоял на своем, указывая на недостатки и противоречия, найденные им в Священном Писании, был отлучен от церкви, а его книги сожжены. Одна из основных особенностей человеческого интеллекта заключается в стремлении докопаться до истины, и ни пытки, ни аутодафе, ни фетва[122] никогда не удерживали даже самых набожных мужчин и женщин от желания читать Библию с открытыми глазами, открытым умом и открытым сердцем.
Об историчности Моисея можно сказать только, что, возможно, где-то когда-то в далеком прошлом жил некто подобный этому библейскому персонажу и его жизнь, словно песчинка, веками покрывающаяся жемчугом, окутывалась легендами и мифами, пока Моисей не предстал перед нами тем ярким и вызывающим полемику персонажем, о котором мы читаем в Библии.
Ф е т в а – решение по какому-либо вопросу, выносимое муфтием, которое основывается на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики. Фетва выносится конкретным человеком по конкретной правовой проблеме, однако этим человеком является не судья, а ученый, муджтахид. (Примеч. пер.)
Чуть более уверенно мы можем сказать, что барды и летописцы древнего Израиля, вероятно, рассказывали истории о Моисее на ранней стадии длительного процесса написания Библии. Поскольку придворные историки и писцы собирали и записывали устные предания на протяжении шести или семи сотен лет начиная примерно с 1000 года до нашей эры, Моисей стал использоваться в качестве повествовательного приема для соединения основных эпизодов священной истории Израиля – исход из Египта, вручение законов, заключение завета с Яхве, скитания по пустыне и завоевание Ханаана. Так, Мартин Нот, например, предполагает, что первые варианты Исхода и Синайского завета, возможно, сохранили две разные группы израильтян – «и Моисей, конечно, не играл важную роль ни в одном из этих событий».
В VI веке до нашей эры, когда Иудея (Южное царство) была завоевана, и аристократическая и жреческая элита выслана в Вавилон, из собранных отрывков и фрагментов священной истории и ритуальных законов был составлен труд, напоминающий основу еврейской Библии, в том виде, как мы ее знаем. Но даже тогда авторы и редакторы Библии продолжали сокращать и изменять текст, внося поправки в историю Израиля, добавляя необычные, красочные подробности, чтобы оживить известные истории. Так, Моисей стал еще более сложной и подчас противоречивой личностью, поскольку последующие поколения священников и книжников сделали его участником новых эпизодов и диалогов.
В библейской хронике угнетения израильтян в Египте – «и делали жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их с жестокостью» (Исх., 1: 14) – автор Библии, возможно, описывает Вавилон в VI веке до нашей эры, а не Египет около тысячи лет назад. Некоторые детали библейского повествования о Моисее в Мадиаме, возможно, были навеяны древнеегипетским сказанием о Синухе, жившем около 2000 года до нашей эры, который впал в немилость, бежал в землю Ханаанскую, женился на старшей дочери местного вождя, который приютил его, – по словам одного историка-библеиста, это сказание «можно назвать первым в мире бестселлером о Ханаане и других местах». И впечатляющие проявления Бога – «днем в столпе облачном… ночью в столпе огненном»; дым, который поднимался над горой Синай, «как дым из печи», и «трубный звук весьма сильный» (Исх., 13: 21; 19: 16, 18) – можно понимать как метафорическое описание известных обрядов в Иерусалимском храме: огонь в месте совершения жертвоприношений, облако ладана, звуки бараньего рога или серебряной трубы. Жуткий рассказ о ночном нападении Яхве на Моисея настолько примитивный, что некоторые ученые считают его подлинным фрагментом древнейшего предания древнего Израиля, однако этот рассказ был, возможно, результатом намеренной «архаизации», сделанной священником в период после Вавилонского плена, который хотел произвести впечатление на читателей, подчеркнув важность обрезания. Один ученый высказал предположение, что автор Библии, состарив текст, окружил «аурой древности новомодное священническое представление» об обрезании, тем самым усилив доверие к тому, что, возможно, было сравнительно недавним дополнением к библейскому тексту.
Таким образом, задача состоит в том, чтобы «пробиться через вторичные наслоения», по выражению Дж. Котса, «и восстановить суть древней традиции». На самом нижнем слое многослойного библейского текста, утверждает Котс, должен быть настоящий Моисей, исключительно потому, что история жизни так богата подробностями и диалогами, так сложна и противоречива, что не могла быть сплошной выдумкой. Подобные рассуждения, по сути, не являются доказательством историчности Моисея, но, похоже, это лучшее доказательство в пользу его земного существования.
«Есть ли у нас какие-либо исторические свидетельства о Моисее? У нас их нет, – признает Ауэрбах. – Историчность личности Моисея вызывает не больше сомнений, чем историчность Будды или Иисуса». И, заявляет Ауэрбах, по большей части это вопрос веры, что Моисей «несомненно, один из величайших гениев, когда-либо рождавшихся на земле, человек во всей его полноте, один в тысячу лет».
Однако если мы настаиваем на поисках «сути древней традиции», если следуем за учеными, которые исследуют и анализируют библейский текст, то то, что мы находим под слоями мифов и легенд, не обязательно исторический факт, это может быть всего лишь давнишняя версия легендарно-мифического Моисея. «Ничего нового, – признает Ауэрбах, – он остается загадочной, демонической, странной личностью».
Однако некоторые умудряются придерживаться одновременно двух противоположных точек зрения о Моисее. Простой смертный не может так сильно походить на личность, описанную в Библии, но даже если Моисей был по большей части или полностью легендарной личностью, то самый важный вопрос, с какой целью Моисей был помещен в реальный мир. Поиск историчности Моисея менее важен – и, в конечном счете, менее интересен, – чем поиск нравственных и духовных ценностей, которые мы можем извлечь из его истории жизни, описанной в Библии.
«Все истории, в которых Моисей является ключевой фигурой, написаны не о Моисее, – утверждает Герхард фон Рад. – Во всех историях не Моисей, человек Моисей, а Бог является ключевой фигурой».
Так что, скорее всего, не стоит задавать вопросы, существовал ли «реальный» Моисей, похожий на библейского Моисея, существовал ли вообще Моисей. «Западный менталитет… всегда ищет ответы на исторические вопросы: это действительно существует? это объективная истина? это действительно произошло? – размышляет епископ Джон Шелби Спонг[123] в книге «Освобождение Евангелий». – Западу, который руководствовался этими вопросами, всегда было сложно принять правду, найденную в мифах, легендах, поэзии». Но в Библии, и особенно в Пятикнижии, мы находим мифы и легенды, стихи и притчи.
Ученые пытаются объяснить «знамения и чудеса» Исхода природными явлениями, например, что неопалимая купина на Хориве – это ясенец, который выделяет эфирные масла, способные воспламениться от поднесенной спички или даже самовоспламениться в жаркий день, или что гром, молния и явление Бога человеку на вершине горы Синай были вызваны грозой, землетрясением или извержением вулкана. Но даже самые эффектные явления Бога следует понимать как метафору духовного опыта.
«Буквальная истина в том, что слова Бога доходят до самого сердца Моисея, – поясняет Бревард Чайлдс. – Поэтическая истина в том, что он говорил громом и молниями с вершины Синая».
После прочтения Пятикнижия остается только «поэтическая истина», поскольку «этот человек Моисей», как его иногда называют в Библии, исчезает из библейского текста и дальше упоминается крайне редко. Книга Иисуса Навина обращается к его имени. «Всякое место, на которое ступят стопы ног ваших, – говорит Бог Иисусу, – Я даю вам, как Я сказал Моисею» (Иис. Нав., 1: 3) – и Иисус восстанавливает некоторые памятные события Исхода, отправляя разведчиков в Ханаан (Иис. Нав., 2: 1) и используя ковчег Завета, как Моисей некогда использовал жезл Божий, чтобы остановить воды Иордана, пока «сыны Израилевы переходили по суше, доколе весь народ не перешел чрез Иордан»[124] (Иис. Нав., 3: 17).
Но теперь Моисей был только именем, служившим талисманом, и смутным воспоминанием. В книге Иисуса Навина он используется для того, чтобы символизировать божественное разрешение на завоевание Ханаана под руководством Иисуса Навина: «В сей день Я начну прославлять тебя пред очами всех сынов Израиля, дабы они узнали, что как Я был с Моисеем, так буду и с тобою» (Иис. Нав., 3: 7). В еврейской Библии Моисей не упоминается практически ни в одной из книг пророков, и мы нашли, что Осия не смог заставить себя назвать Моисея по имени, когда вспомнил события Исхода – «Чрез пророка вывел Господь Израиля из Египта, и чрез пророка Он охранял его» (Ос., 12: 13).
Новый Завет рассматривает Моисея как предтечу Мессии и использует его для проверки Иисуса из Назарета как обещанного Мессию, чей приход предсказан в еврейской Библии: «Ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне», – говорит Иисус (Ин., 5: 46). Так, избиение младенцев Иродом призвано напомнить нам об убийстве первенцев фараоном; чудо хлебов и рыбы напоминает манну и перепелов; Иисус провел сорок дней и сорок ночей в пустыне, и столько же времени Моисей провел на Синае. Иисус привел слова Моисея дьяволу, когда встал вопрос о превращении камня в хлеб: «Не хлебом одним будет жить человек» (Лк., 4: 4)[125].
Но Моисея явно поубавилось в Новом Завете – его призрачная фигура появляется во время преображения Иисуса, когда они с Илией предстают не более чем сторонними наблюдателями (Мф., 17: 3), и, в конечном счете, совсем исчезает.
«Истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, – объясняет Иисус, – а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес» (Ин., 6: 32).
Если мы хотим воскресить Моисея, если мы хотим оживить его, то нам следует читать библейскую историю жизни Моисея, по словам Бернарда Андерсона, «с религиозным воображением и сочувствием, как читают стихи». И тогда «исторический» Моисей исчезает из поля зрения и его место занимает трансцендентальный Моисей. «История больше, чем просто изложение исторических событий, а закон больше, чем просто основа для социального порядка и религиозной чистоты, – пишет египтолог Ян Ассман. – Исход – это символическая история, Закон – символическое законодательство, а Моисей – символическая фигура». Однако то, что Моисей являлся символом, никогда не являлось ни очевидным, ни бесспорным, и самая трудная задача состоит в том, чтобы найти смысл в жизни Моисея, который так важен в нашем беспокойном мире.
В современной жизни можно воспользоваться и применить пример только «реального» Моисея. Сегодня, более чем когда-либо, Библия должна рассматриваться как источник нравственных и духовных знаний, а не как исторический труд – в противном случае Библия будет не более чем историческая редкость. Изо всех сил пытаясь доказать или опровергнуть историчность Моисея – и, если на то пошло, любого библейского персонажа, – мы можем много узнать и приятно провести время, мы можем даже изучить источники Библии как литературного произведения, но мы рискуем упустить самую суть Священного Писания.
«Мне все равно, существовал ли на самом деле этот человек Моисей, – писал Ахад-ха-Ам, один из деятелей современного сионизма. – Даже если вам удалось убедительно доказать, что человек Моисей никогда не существовал или что такого человека, как мы предполагали, не было, вы бы ни на йоту не умалили историческую реальность идеального Моисея, Моисея, который был нашим лидером не только в течение сорока лет, проведенных в Синайской пустыне, но и на протяжении тысяч лет во всех пустынях, по которым мы бродили, начиная с Исхода».
Даже в этом случае «идеальный Моисей», на которого так уверенно ссылается Ахад-ха-Ам, едва ли более определенный, чем переменчивая и многоликая личность, которую мы находим на страницах Библии. Разным противоречивым ролям, которые Моисей играет в Библии, многие из нас предпочитают роль Освободителя, который провозгласил «свободу на земле всем жителям ее» и постановил, что все рабы будут освобождены в юбилейный год (Лев., 25: 10), Истинного Эмпата, который призвал израильтян «любите и вы пришельца», поскольку они сами когда-то были «пришельцами в земле Египетской» (Втор., 10: 19), Законодателя, который приказал израильтянам: «Когда будешь жать на поле твоем, и забудешь сноп на поле, то не возвращайся взять его; пусть он остается пришельцу, сироте и вдове», потому что израильтяне сами познали нищету и бесправие (Втор., 24: 19).
«Не суди превратно пришельца, сироту; и у вдовы не бери одежды в залог; помни, что и ты был рабом в Египте, и Господь освободил тебя оттуда: посему я и повелеваю тебе делать сие» (Втор., 24: 17–18).
Но, как мы знаем, Моисей еще и карающий инквизитор, который предал мечу свой собственный народ, когда израильтяне осмелились танцевать вокруг золотого тельца, кровожадный самодержец, который обрушил адский огонь на мужчин и женщин, доказывающих свое право напрямую обращаться к Богу, безжалостный солдат, который при виде пленных женщин из Мадиама – родственниц его жены и его сыновей, наполовину мадианитян, – спросил: «Для чего вы оставили в живых всех женщин?» (Числ., 31: 15).
Контраст между мягким, добрым Моисеем и жестоким, бессердечным Моисеем – это вопрос не только академического интереса. Некоторые фанатики заявляют, что находят оправдание нанесению увечий и убийству своих собратьев в библейских законах. К примеру, некоторые радикальные казуисты, опираясь на искаженное толкование Торы, настаивали на том, что убийство Ицхака Рабина еврейским студентом юридического факультета, противником установления мира с палестинскими арабами, следует рассматривать как непреднамеренное. И когда в Израиле один ортодоксальный раввин, добивавшийся осуждения смешанных браков между евреями и неевреями, ссылался на историю израильтянина, убитого за связь с мадианитянкой (Числ., 25: 8), некоторые читатели Библии восприняли его слова как призыв к убийству евреев, состоявших в смешанном браке.
Моисей использовался в качестве рупора для обнародования огромного количества законов, и даже самозваные «сторонники буквального понимания текстов библейских законов» не принимают библейские законы во всей полноте. Не вызывает сомнений, что некоторые священные законы Синая применимы только в то время и в том месте, где они были получены; некоторые истолкованы таким образом, что имеют мало общего с их буквальным значением.
И поскольку некоторые законы Моисея жизнеутверждающие, а некоторые угрожают жизни, мы вынуждены выбирать между ними. Моисей понял и принял, что Бог дал человечеству свободу воли и неоднократно призывал израильтян использовать полученный дар.
Понятно, что Моисей не может считаться незапятнанным символом свободы. По сути, он должен нести определенную долю ответственности за введение новшеств в религию, которые не так-то просто согласовать с экуменической идеей[126] о Боге и человечестве, возможно, единственной надеждой на мир и гармонию в нашем беспокойном мире.
До появления Моисея, как мы видели, древние люди придерживались широких взглядов в вопросах веры: они открыто заимствовали друг у друга богов и богинь; совершали жертвоприношения в чужих храмах; и если участвовали в актах особой жестокости, будь то военное или мирное время, кровавая бойня не имела ничего общего со страхом и ненавистью противников веры. Это был своего рода грубый прагматизм – чужих богов и богинь заимствовали в тех случаях, когда они казались привлекательными и эффективными. Например, древнеегипетский пантеон включал ханаанских богов и богинь, когда Моисей еще не познакомился с первой заповедью: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх., 20: 3).
Моисей ввел понятие, что все боги, кроме Яхве, ложные, и, что еще более важно, он утверждал, что поклонение ложным богам не просто бессмысленно, но абсолютно безнравственно: «Богами чуждыми они раздражили Его и мерзостями разгневали Его; приносили жертвы бесам, а не Богу, богам, которых они не знали, новым, которые пришли от соседей и о которых не помышляли отцы ваши» (Втор., 32: 16). Итак, Бог благословляет нас, когда мы храним веру в него и соблюдаем его священные законы, и проклинает нас, если мы этого не делаем. «Сокрою лице Мое от них, – предупреждает Бог, и в его словах таится угроза, – и увижу, какой будет конец их» (Втор., 32: 20). Напрашивается неприятный ответ на вопрос: «Где был Бог в Освенциме?» И задолго до холокоста, и после него крестоносцы и инквизиторы, автократы и теократы жестоко наказывали тех, чьи вера и убеждения отличались от их собственных.
«Давайте называть различие между истинным и ложным в религии „Моисеевым различием“, – предлагает египтолог Ян Ассман, – потому что традиция приписывает его Моисею».
Однако в определенные моменты Моисей может рассматриваться как способный к состраданию, великодушный человек, который хорошо знал слабости и недостатки своих собратьев; смелый человек, который не побоялся сказать Богу, что он не может уничтожить израильтян только потому, что они недостаточно благочестивы и послушны. «О, Господи, зачем ты изливаешь гнев Твой на народ Твой?» – смело говорит Моисей Яхве, когда Бог грозится «стереть их с лица земли» (Исх., 32: 10–11)*. «Где был Бог в Освенциме?» – можем мы задаться вопросом, поскольку знаем, что Моисей был готов спорить с Богом, чтобы защитить человеческую жизнь от «пожирающего огня» божественного гнева.
И хотя некоторые евреи, христиане и мусульмане продолжают оставаться горячими сторонниками «Моисеева различия», каждый из которых считает двух других грешниками и неверными, остальные из нас могут найти нечто более востребованное в жизни Моисея, способность к эмпатии и стремление к социальной справедливости. Нравственный противовес Моисею, который осудил на смерть мадианитян, Моисей, который заповедовал нам уважать и защищать чужестранцев – заповедь, содержащая все то, что мы инстинктивно называем иудейско-христианской традицией.
«Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской. Я Господь, Бог ваш» (Лев., 19: 34).
В течение длительной и порой кровавой истории человечества добросердечные мужчины и женщины придерживались тех же убеждений. Известна история о Гиллеле, почитаемом законоучителе, жившем в I веке нашей эры, к которому обратился человек, пожелавший, чтобы Гиллель обучил его Торе за то время, что он сможет устоять на одной ноге. «Не делай соседу того, что ненавистно тебе: в этом вся Тора, – ответил Гиллель. – Остальное – комментарии; теперь иди и учись». А Иисус из Назарета прямо сказал: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф., 5: 44), и это остается краеугольным камнем иудейско-христианской традиции.
Моисей понимал безотлагательность решения нравственной проблемы, которую он поставил перед израильтянами, и, словно предвидя их жалобы, заявил, что обязательство действовать справедливо – это то, что следует выполнить немедленно.
«Ибо заповедь сия, которую я заповедую тебе сегодня, не слишком трудна для тебя и не далека. Она не на небе, чтобы можно было говорить: „Кто взошел бы для нас на небо и принес ее нам, чтобы нам услышать ее и исполнить ее?“» (Втор., 30: 11–14).
Здесь мы находим основную проблему, поставленную Моисеем перед человечеством. Мы призваны слышать и принимать во внимание то, что находим в наших сердцах, «веяние тихого ветра», которым Бог явил себя однажды пророку Илие (3 Цар., 19: 12). В конце своей беспокойной жизни Моисей, похоже, понял главную, не требующую доказательств истину: ни чудо, ни заповедь, ни обещание небесной награды, ни угроза божественного наказания никогда не заставят человека действовать справедливо.
Действительно, историю жизни Моисея можно понимать как одну длинную цепь разочарований и отчаяния – разочарование Бога в народе, который он избрал, чтобы даровать свое благословение, отчаяние Моисея из-за человеческих недостатков и слабостей. Один из излюбленных дискуссионных вопросов богословов: почему израильтяне вели себя столь вызывающе по отношению к Богу, который освободил их из рабства, кормил их ангельской пищей, отправил в качестве завоевателей в страну молока и меда, но именно их упорное нежелание подчиняться Божьей воле сделало их людьми.
Обычным мужчинам и женщинам, как мы знаем по собственному опыту, очень трудно вести себя так, как советуют Бог с Моисеем и священники с раввинами. Мы, как израильские мужчины и женщины, которым надоела манна и захотелось мяса, иногда руководствуемся неразумными желаниями и безумными фантазиями. Подобно израильтянину, который на глазах своей семьи встречался с мадианитянкой, мы иногда предаемся плотским удовольствиям, даже если это ранит тех, кого мы любим. Как лишенные мужества воины, захотевшие заменить Моисея более покладистым лидером и вернуться в рабство, мы иногда склонны делать то, что легче, а не то, что важнее для нас.
Тем не менее Моисей, похоже, понял, что человеческие существа наделены свободой воли и должны сами принимать решения. Вот почему он просил Бога, причем неоднократно, избавить израильтян от геноцида. Бог был готов уничтожить избранный народ и создать новый народ от Моисея, но Моисей убедил Бога не делать этого. И столь же решительно действовал Моисей в отношении израильтян. Они были склонны действовать с позиций слабости, а не силы, потакать худшим страстям и тем самым лишиться Божьего благословения, но он призвал их слушать свое сердце.
«Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое» (Втор., 30: 19).
Через века донеслось до нас прощальное обращение Моисея к народу Израиля на подходе к Земле обетованной. Он продолжает стимулировать и надоедать, упрямо говорит правду, не позволяет нам слишком расслабляться. Независимо от того, каким мы представляем Моисея, каким мы его помним, он ставит нас перед тяжелым выбором – любовь или ненависть, надежда или отчаяние, сострадание или жестокость – и утверждает, что выбор за нами.
Да будет наш выбор мудрым и правильным!