— Вы обижены на них?
— Нет. Я рада, что осталась жива.
«В АДУ БЫЛО БЫ ЛЕГЧЕ»
«Мне предложили — пойти плюнуть на могилу немца, который это организовал. Но я туда не поехала. Я рада, что сволочи в черной форме умирали в лесу вместе с нами».
Валентина Федоровна Шишло. Сейчас живет в Минске. В марте 1944 года возрасте восьми лет вместе с семьей была заключена в концлагерь Озаричи на территории Белорусской ССР. Половина ее семьи там погибла.
В марте 1944 года немецкие оккупанты создали в Гомельской области гигантский комплекс из трех концлагерей близ села Озаричи, согнав туда 50 000 мирных жителей окрестных деревень. Согласно их плану, требовалось «очистить местность» «для укрепления позиций с целью противостояния большевикам и экономии продовольствия». Также историки говорят о целевом создании «базы» для заражения бойцов Красной армии сыпным тифом. Этот лагерь просуществовал всего лишь ДЕСЯТЬ ДНЕЙ, и за это время там умерло и было убито 25 000 (!) человек.
— Вы помните 22 июня 1941 года?
— Как сейчас помню, хотя мне было пять лет от роду. Пришел один военный, Косачёв, у папы в штабе работал, и маме говорит с улыбкой: «Ну что, геноссе Данилова, война началась!» Мать сразу, внутренним чувством поняла: он предатель. В суматохе не разобрались — отец мой, политрук Федор Федорович Данилов, попросил маму забрать детей и срочно уехать из Белостока в Жлобин. Я всю дорогу под лавкой в вагоне сидела, бомбили сильно. Приехали вечером, а утром в Жлобин вошли немцы — так отца я никогда больше и не увидела. Потом узнала — он в лес ушел, с одним пистолетом и ножом. Но немцы его схватили, и папу увезли в Германию, в концлагерь Дахау. Он сидел в камере с человеком из Жлобина, тот видел — отца забирали утром, весь день били, терзали. Папа отказался с фашистами сотрудничать. И он тому заключенному сказал: запиши фамилию жены, если выживешь, найди ее, скажи — меня предал Косачёв. Потом папу на полигоне расстреляли и закопали в Дахау.
— Как вышло, что вы оказались в концлагере?
— Это было не сразу. Немцы забрали дом моего дедушки, разместили там солдат, а нас с мамой выселили в конюшню. Мы долго там прожили, ходили на заброшенные поля картошку копать. Помню, иду, а староста, которого немцы назначили, морда ненавистная, догоняет и кричит: «Городская вошь, ты куда ползешь?» И плеткой мне по ногам. Мы боялись, что донесут на нас в комендатуру, ведь мама жена коммуниста. Через какое-то время связной отвел нас в лес к партизанам. Побыли мы у них, и вдруг разнесся слух, что немцы отступили, красноармейцы пришли. Мы вернулись, а в хатах по-прежнему немцы: специально нас дезинформировали. Переночевали. Утром всю нашу деревню Белица выгнали на улицу полицейские-украинцы в черной форме, с автоматами и собаками. Ох, рассказывать и то ужасно. У меня обуви толком нет, мама боты кое-как подвязала проволокой. Меня, брата Гарика, сестру Лялю, маму и мою тетю Маню с двумя детьми отвезли в Жлобин. Посадили на поезд: сидеть нельзя, ехали стоя, я за мамину ногу держалась. Остановился состав, и людей из вагона под откос как поленья выбрасывали, мы вниз катились. И погнали всех вместе. Знаете, настоящая дорога смерти — дождь, снег, ночью мороз, март же еще. С обеих сторон — полицаи. Кто споткнулся, свалился — убивают. Женщина с ребенком шла, упала, ее пристрелили, а мальчика поддели на штык.
— Вот же ублюдки.
— Мне было очень страшно. Мама спросила украинского полицая: куда нас гонят? Он рассмеялся и говорит: скоро увидите, это санаторий Адольфа Гитлера. Шли мы не один день, ночевали в лесу — лежали прямо на снегу, мама нас собой согревала. Сумку с документами по дороге специально затоптала, в грязи утопила — она же жена красного командира, узнают — не помилуют.
Пришли в этот лагерь. Никаких помещений — только железные столбы, и между ними натянута проволока колючая. Мне иногда говорят — да что вы там в лагере пробыли-то, десять дней всего. Так все же под открытым небом, зимой, как в мороз уцелеть? Только болото, грязь, стоячая вода и проволока. Эти сволочи, немцы и полицаи, специально нашли такое место, чтобы мы оттуда живыми не вышли. Люди судорожно искали кочки — повыше забраться от воды, детей положить. Костры разводить запретили — на месте за это расстреливали. Один раз привезли на грузовике хлеб, но мы его не ели. Бабушка пошла буханку взять и вернулась с разбитой головой. Хлеб зараженный был, после в лагере тиф начался. С того времени все десять дней не давали ни пить, ни кушать. Хуже всего, что негде было взять питья. Снег — только пополам с грязью из болота, стоячая вода, гнилая, затхлая. И нельзя такое пить, там же десятки тысяч людей, все вместе в туалет ходят, все нечистоты стекают в болото. Женщины подходили к полицаям, кольца золотые предлагали, умоляли: дайте кружку снега чистого, детям пить нечего. Полицаи кольца забирают, смеются и тут же в них стреляют.
— Это настоящий ад.
— Да в аду легче, мне кажется. Быстро вспыхнула эпидемия тифа. Мы тяжело заболели: я, мой четырехлетний брат Гарик и оба сына тети Мани, тоже маленькие, — Боря и Марат. Вскоре все три мальчика умерли. А хоронить где в болоте? Завязали покойным деткам глазки тряпочкой, в канавки положили, грязью забросали. Дед рядышком с нами лежал, только вечером с ним разговаривали, а утром уже умер. Старик в кожух был одет. За этот кожух сражались — детям на землю подстелить, чтобы хоть как-то теплее было. Я вам рассказываю, а сама плакать хочу, мне до сих пор не по себе. Думали, нам конец. Но тут пришли наши. Утром вдруг смотрим — охраны нет. А из леса идут красноармейцы в белых маскхалатах. И они кричат: не выходите, дорогу разминируем! Но много людей все равно подорвались. Видят — на сук воткнута булка хлеба. Бросаются к ней, а на проволоке мина. Немцы грамотно все сделали, чтобы нас убить. Подобрали болото, которое зимой не замерзает, вот мы там и умирали. Много лет после войны из этого болота собаки кости растаскивали.
— Какое у вас отношение к немцам после всего, что вы видели?
— Помню, как первый раз мы, бывшие узники, приехали в Германию. Вышли на вокзале в Кельне, там немецкий язык громко звучит — мне сразу стало плохо. Багаж проверяют люди в форме — перед глазами все плывет, снова вижу этих с плетками, смеющихся, в черных мундирах. Мне, между прочим, в Германии не понравилось: грязно, на каждом углу мигранты пьют сидят, кушают, кодлы всякие. К нам в Беларусь приезжал внук одного из тех немцев, что организовывал депортацию в Озаричи. Он со страхом ехал, думал, мы его убьем, — а мы его хорошо приняли. Скажу вам, что полицаи были намного хуже немцев. Я шла как зомби от железной дороги в Озаричи, боты мои на ходу разваливались, медлила, меня за это охранники плетками били. Не плакала, молчала. Одни ребята в Германии нашли могилу генерала немецкого, что придумал лагерь в Озаричах. Говорят: не хочешь поехать, плюнуть туда? Я говорю: нет, не поеду. Но я всем сердцем рада, что он сдох. И те сволочи из украинских полицаев в охране заразились от нас тифом и позже точно так же померли.
— Господи, как вы все это пережили?
— Я не знаю. У меня ощущение, все мы в том болоте погибли, и я погибла. Беларусь на Великой Отечественной потеряла треть населения, но мне кажется, что гораздо больше. У моей бабушки было четыре сына, их всех убили на фронте, из нашей семьи схоронили в болоте троих детей. А кто считал, сколько сотен людей конвоиры застрелили по дороге в концлагерь Озаричи? Никто их на бумажку не записывал. Туда заключили пятьдесят тысяч человек, и всего за десять дней половина умерла. Это страшный лагерь. Знаете, мне показывали архивное кино в Германии — там заключенные на нарах лежат, бурду какую-то кушают. А мы в грязи и нечистотах, под открытым небом, без еды и воды, тифом зараженные. Я верю, что Бог меня спас, кому же еще? Я иногда ночами не сплю, и ко мне приходит память. Как я в мамину одежду вцепилась, по дороге смерти шла, машина с немцами проехала, меня всю грязью окатила, сестра Ляля и мама за пальто меня из грязи вытаскивали. Я была худенькая-худенькая, маленькая-маленькая.
— Вам удалось побывать там, где похоронен ваш отец?
— Нет, не вышло как-то. Я хочу привезти землицы нашей к нему на могилу, высыпать там. Но пока не могу по здоровью, да и с визами сейчас сложно. Может, еще получится.
«НА МОИХ ГЛАЗАХ ЗАДУШИЛИ ДЕВОЧКУ»
«Их поведение было нечеловеческое. Вот, говорят, просвещенные европейцы. А кто нас расстреливал? Для еврея немец тогда был лучше литовца, латыша или украинца».
Фрида Вульфовна Рейзман. Сейчас живет в Минске. В 1941 году в возрасте шести лет вместе с родителями была заключена оккупантами в минское еврейское гетто.
Еврейское гетто существовало в центре Минска с 20 июля 1941 года до 21 октября 1943 года. За это время нацистами и их пособниками там было убито 105 000 человек. Выжить смогли лишь 2% заключенных.
— Что вам запомнилось из начала войны?
— Дорога до Минска под бомбежками. Мы жили в Белостоке. Отец был членом ВКП(б) с 1932 года, и его послали на местную обувную фабрику как знающего сапожника. 20 июня 1941 года папа уехал в отпуск, в санаторий в Литву. И тут нападают немцы. Мы две недели шли из Белостока в Минск: добрались, а он давно оккупирован. Отец прятался в лесу, мама через знакомых нашла его и привела в гетто. Хорошо помню первый погром, как эсэсовцы охотились на евреев. Мои братья схоронились на первом этаже, за досками. Тогда немцы были еще неискушенные, не знали, где следует искать. Меня вместе с мамой погнали к хлебозаводу. Там уже стояла толпа, людей вытаскивали из домов. Кто-то матери сказал — у кого есть рабочий аусвайс, тех не убивают. Отец показал документы, и нас отвели во двор хлебозавода. Ноябрь 1941 года, дождь со снегом идет. А люди стоят на коленях в лужах, и их нещадно избивают плетками. Когда стало темнеть, мою семью отпустили домой.
— Но на этом все не закончилось?
— Конечно. Уже зимой к нам нагрянуло гестапо — им донесли на отца, что он участник подполья. Маму отхлестали по щекам, она закричала в нашу сторону: «Ничего не говорите!» Я была в чулочках, без валенок. Сообразила, что надо тикать, встала за дверью. И вижу: часовой. Он повернулся спиной, и я побежала в сарай. К вечеру вытащили меня, я была без сознания, руки-ноги обморожены. Мама думала, палец один отвалится, черный был. Очнувшись, я поняла, что лежу под кроватью, за ящиками. Испугалась. Оказывается, это была кукольная фабрика, там сейчас находится кинотеатр «Беларусь»: подпольщики меня спрятали. У окна на столе лежала мертвая женщина, и крысы все лицо ей изгрызли. Я была в ужасе.
— Как спаслась ваша мама?
— Повезло, что в сорок первом немцы были еще совсем беспечные. Заорали: «Где твой муж?» — «На работе». Забрали ее в автомобиль. Она показала на один дом — вот, мол, там живет парень, что с моим мужем работает. Эти придурки пошли за ним, оставив маму в машине, и она убежала к подруге. Вскоре к ней подошел человек, сказал: «Я от твоего мужа, отведу тебя к нему». Мама взяла меня с собой — я теперь знаю, где была явка подпольщиков: рядом с нынешним Домом моделей, во дворе. Он завел нас в руины, свистнул, из окна спустили лестницу, и мы забрались в дом. Отец сказал: «Завтра я со старшим сыном ухожу к партизанам». И больше года мы о них ничего не знали. Мой другой брат, оставшийся с нами в гетто, после погиб. Он ушел в колонне на работу и вечером не вернулся: его в чем-то обвинили, расстреляли.
— Вы научились скрываться во время погромов?
— Да, дети стали настолько умными… Я понимала, что итог облавы один — либо тебя убьют на месте, либо отправят в концлагерь. Мама и я знали все «малины» в ближайших домах, где в случае чего можно быстро укрыться. Заходишь в комнату, стоит шкаф, открываешь дверь, а внизу яма. Прыгаешь туда, закрываешь сверху крышкой, сидишь, еле дышишь. Вторая «малина» была через дорогу. Однажды четыре дня подряд шел погром — СС и полицаи искали детей, стариков, что не могут работать. Не было ни еды, ни воды. Маленькая девочка среди нас заплакала. И ее задушили на глазах у матери: всего спряталось шестьдесят человек, и никто не хотел умирать.
— Это ужасно.
— Что поделаешь, люди обезумели от страха. Рванулись и ко мне, но мама заявила: «Не троньте ее, Фрида не заплачет! Она приносит счастье, вы останетесь в живых!» Я лежала в убежище четыре дня и ни единого звука не проронила. Мы были умнее, осторожнее стариков. Гетто маленькое — сто двадцать тысяч человек всего, деревянные дома. Знаете, мне и сейчас там ходить так страшно — я передать не могу. Все деревья вырубили, всю мебель пустили в печи. Морозы стояли жестокие, а у нас и зимней одежды нет: бежали из Белостока летом. По утрам у домов складывали тела умерших от переохлаждения. 20 марта 1942 года гауляйтер Кубе посетил гетто, чтобы показать свою доброту на камеру. Согнали детей, он улыбался, раздавал им булочки и конфеты. А едва уехал, малышей подвели к яме и расстреляли. Я не могу это забыть. И люди должны помнить! Ведь каждого может такая судьба постичь!
— Чем вы питались?
— Тем, кто не работал, и крошки еды не полагалось. Дети пролезали под проволоку, ходили к белорусам и русским, просили еду. Их кормили, укрывали: те, кто так поступал, — герои. Наказание же всегда одно: спрятал еврея — тебя убьют вместе со всей семьей. Я не была похожа на еврейку — беленькая, голубые глаза. Кусочек хлеба мне подавали, картошину. Воды в гетто не было, колонки не работали. Ничего там не было, кроме смерти. Мыться нечем, коростой покрывались, чесотка, вши, ведь жили по нескольку семей в комнате — по очереди на диванах спали, на полу, на столах. Я чувствовала вечный страх, привычка образовалась при ходьбе оглядываться вкруговую. Мы полицаев больше боялись, чем немцев. Немца можно обмануть, а местные знают, куда ты побежишь. Им любого из нас было жизни лишить — как воды выпить. На моих глазах убивали людей. Я помню — лежит человек, в голове маленькая ранка, я удивляюсь: как, от такой маленькой дырочки он и умер?