— Вас заставляли работать?

— Нет, только взрослых. Женщины из котлована набирали песок в тележки, посыпали дорожки. Это вообще ни к чему было. Их просто мучили, изнуряли. Если что не так, плетками били и собак натравливали. Все «этажи» в бараках занимали по возрасту. Самые маленькие дети — на первом «этаже», на втором постарше, а на третьем — кому уже лет четырнадцать. Похлебку утром давали, изредка кашу. Ой, как есть хотелось. Мы ж из деревни, свое хозяйство, и коровы, и свиньи, и овцы, и птица, ни в чем не нуждались. Очень многие погибли. Самые маленькие ежедневно умирали. Утром охранники войдут, проверят и затем трупики выносят. У входа тачка на двух колесах, туда тащили и складывали, одно тельце на другое. Мы деревенские, поэтому держались семьями и помогали друг другу. За супом с кружками ходили и иногда менялись, у кого больше кружка, чтобы похлебки наливали помногу. В городе прошел слух, что в Саласпилсе дети массово гибнут. К нам стали монахини приходить из Троицкого монастыря и платили взятку в пять марок за ребенка, чтобы выкупить. Я тогда уже кожа да кости была.

— Кровь брали у вас?

— Да, постоянно. Мы плакали навзрыд и боялись. Много крови брали. Из моей семьи все дети выжили, но младшая сестра умерла молодой, сразу после войны, болела после лагеря. Через три месяца нас батрачить взяли, как слуг, латышские хозяева. Относились они ко мне неважно, но не избивали. Если что-то не так сделала я, то в субботу, когда хозяйка пекла булочки, мне их не давали. До сорок пятого года почти у них пробыла. Помню, несколько дней была стрельба, взрывы. И вдруг молчание. Мама с сестрой пошли на разведку и встретили советских солдат. Они говорят — выходите, не прячьтесь, нигде больше не стреляют. Я так обрадовалась! А куда нам возвращаться? Деревня-то сгорела.

— Что вам больше всего запомнилось из Саласпилса?

— Как вешали. Случалось, нас в этот момент выгоняли из барака для дезинфекции. Надзирательница командовала: «Закройте глаза!», но многие не слушались. И долго трупы потом висели. Как-то раз сестра старшая взяла маленькую на руки, пошла попытаться увидеть маму, к женскому бараку. Не успела отойти далеко, как на них овчарку спустили. Она побежала в барак с ребенком. Овчарка схватила ее… (плачет)… простите, как мне тяжело. Собака цапнула за ногу, галоша осталась у нее в зубах, а сестра успела забежать в барак, повезло. Мать после рассказывала, к ним евреев пригоняли — с поезда. День-два всего евреи задерживались: им говорили — вы пойдете на работу. Утром уводили колонной, и больше они не возвращались — их убивали. Вещи евреев оставались, их забирали айзсарги. Узниц заставляли перешивать, подгонять.

— Как вы относитесь к тому, что сейчас в Латвии говорят о Саласпилсе?

— Плохо отношусь. Даже немцы признали, что это настоящий концлагерь. Власти ФРГ выплатили всем узникам, у кого были документы о заключении в Саласпилсе, по тысяче марок. Капля в море, как подачку бросили: но они не отрицали, это был концлагерь. Знаете, нам организованно и цветы не разрешают класть. На годовщину освобождения Саласпилса группа наша узников на двух автобусах приехала, положила цветы. Только отошли, как полицейские все раскидали, венки снесли. Военные фильмы я стараюсь не смотреть, неприятно мне становится. А ведь я всего три месяца в концлагере была. Все в голове осталось, не выбросишь. Как боялись заболеть — кого в санчасть забирали, тот обратно уже не возвращался. Кто плохо чувствовал себя — молчали. Уголь из печки втихую глотали, за нами следили, если часто бегаешь в туалет — забирали, и все. Я прихожу туда и вижу, где барак наш был, где вешали — и даже спустя восемьдесят лет мне тяжело и страшно.

…Это не преувеличение — от слов заключенных Саласпилса до сих пор веет могильным холодом. Следует осознать, насколько бесценны их свидетельства. Читайте и запоминайте, пока узники концлагерей живы. Ведь это все происходило не в средневековье, не в античности. А совсем еще недавно. Я, взрослый циничный мужик, и то не смог спокойно слушать признания маленьких стариков — детей-заключенных. В чем виноват ребенок трех-восьми лет, какие преступления он совершил, если его бросают за колючую проволоку и даже не убивают: делают все, чтобы он умер в мучениях — от голода, болезней, нечеловеческих условий содержания? Какой тварью надо быть, чтобы обращаться так с детьми? А ведь по земле ходят не только уцелевшие узники. Те, кто издевался над ними, — тоже живы, хоть их осталось и немного.

«БРАТ ПОСЕДЕЛ В ПЯТЬ ЛЕТ»

«Мы стояли у окна, и смотрели, как вешают людей: за подбородок два крюка цепляли, и человек болтается, пока кровью не истечет».

Камелия Войтеховна Богумирская (по мужу Валиуллина). Жительница Белорусской ССР, станция Бигосово Витебской области. Была отправлена в Саласпилс в семилетнем возрасте вместе с семьей 23 февраля 1942 года и пробыла там до апреля 1943 года.

— Это случилось утром, мама едва каравай в печку поставила. Пришли военные, они все говорили на ломаном русском языке — не знаю, айзсарги либо немцы. На шапках у них знак черепа человеческого был, хорошо помню. Никакой еды с собой взять не дали, очень зло себя вели. Мама собралась, нас одела — четверо детей было у нее. Запихали в сарай вместе с остальными жителями деревни, заперли там. Пошли разговоры, что нас хотят сжечь. Овчарки лаяли кругом. А потом, видимо, пришел другой приказ — отправить всех в концлагерь. Раньше через нашу деревню часто гнали евреев. Они прятались где-то, но их находили. Мама совала нам хлеб, говорила — идите, дайте людям, вы детки, немцы вас не тронут. Мы отдали, евреи нас поблагодарили и сказали: «Передайте своим родителям, что жизнь такая — сегодня живем, а завтра гнием».

Нас привели на станцию, запихали в вагоны, а там ничего — только солома. Детки ходили в туалет на солому, и ее в окно вагона выкидывали. Мужчины просили прохожих бросить снега в вагон, за колючую проволоку, кричали, что дети маленькие, пить хочут, — кто-то бросал, а кто-то боялся. Привезли в Саласпилс, завели в барак. Там просто нары и печка, металлом обтянутая. Немцы раздели женщин, голыми оставили совсем, и тщательно осматривали — подмышки, рты, волосы. Вечером стали сортировать — мужчин в одну группу, девушек постарше и женщин в другую, всех в разные бараки. Малышей, что полтора годика, два, три, — оставили в детском бараке. Женщины сперва ходили у окон, искали своих, криком кричали, но охрана их отогнала.

— Что вы видели потом?

— Как людей вешали. С двух сторон за подбородок два крюка цепляли, и человек болтается, пока кровью не истечет. Видела, как женщину наказали. Ее выгнали на улицу возле барака дорожку чистить в холод, она взяла одеяло завернуться, а это нельзя. Немцы ей дали кирпич и велели держать на вытянутых руках. Стоит, шатается. Еще один кирпич в руки положили, она падает, ее утаскивают. Дети в нашем бараке были как старики, не плакали. Чем кормили? В миски нам бурду наливали, хлеб давали пополам с опилками. Дети кушают и как птички ротик открывают и закрывают… а затем падают под стол и умирают. Я за одним столом со всеми сидела, все видела. И потом кто быстрее мисочку умершего ухватил, тот и съел. За несколько месяцев мы стали как пластмассовые бутылки — кожа стала прозрачная, все кости видно, руки-ноги тоненькие, а животы большие, распухли от голода. Моего братика Рому в возрасте четырех с половиной лет и других крохотных детей переместили в больницу в Риге, и немцы брали из них кровь для своих солдат раненых. Рома говорит, его молоком поили, чтобы кровь шла, — густое молоко, вкусное. В этой больнице восемнадцать детей умерли от того, что кровь забирали, они в братской могилке лежат.

— У вас тоже брали кровь?

— Да, в самом Саласпилсе. Приезжали женщины в белых халатах и мужчины в зеленой форме. С нами не разговаривали — два глотка молока и иглу в вену. Много выкачивали. Было очень страшно. Мы сознание теряли. Я падала, меня приводили в себя, что-то мне давали. Родителей не пускали к нам. Дети подчинялись молча — не плакали, не капризничали. В бараках на нарах на голых досках мы лежали, без одеял, простыней, подушек, так и спали. Тесно очень было. Одежду кинули кому какую. Мне дали пятьдесят шестого размера, а я же маленькая. Ничего, поменялась. Мы целыми днями стояли у окна и смотрели, как мертвых выносят, как вешают, как люди упали и идти не могут. Там не одна тысяча детей погибла — сколько их в том лесу закопано, до сих пор кости находят.

— Господи, как же у вас сил нашлось такое пережить?

— Да, пережила такой ужас, поэтому, наверное, долго и живу. Я сказала, чтобы, когда умру, книгу о Саласпилсе мне в гроб положили. Помню, как нас совсем голых гоняли в баню, по снегу, в феврале. Сестра моя старшая Аня братика держала на руках, прижавши к себе. Она погибла. Дизентерия у нее была, ее и других, кто заболел, согнали в крематорий и там сожгли заживо, кинули в печь. Это мне свидетели рассказали, старшие. Я прихожу когда сейчас в Саласпилс, очень плохо себя чувствую — там земля смертью дышит. Плачу, без лекарств не могу.

В апреле сорок третьего я и Рома уже неходячие были, доходили совсем. Смертность большая была в бараке. Немцы стали детей хозяевам-латышам за деньги раздавать, кому батраки нужны. Вот нас с Ромой и отдали, в кузов бросили и отвезли в Огре. Мама кричала — только не потеряй братика! Нас двоих долго не брали, а потом один взял, айзсарг. Я коров у него пасла, спали в разбитом сарае, после концлагеря это было счастье. Нас не били, но Рома пострадал. Нарвал горох с огорода, съел его. Хозяин взял его за шкирку, завел на скотный двор и сказал: еще хоть раз что-то возьмешь, я тебя здесь застрелю. И у моего брата в пять лет половина головы поседела. Он из Саласпилса мало помнит, только больницу, где кровь брали, и как хозяин его убить обещал. Говорит: так далеко кажется, словно кино смотрел или сон приснился. Ромочка тогда прибежал ко мне, а я коров пасла. Я сорвала шаль с себя, завернула его, он босиком, в трусиках и маечке, а холодно, весна же. Он, бедный, говорить на долгое время перестал.

— Помните, как Красная армия пришла?

— Конечно. Бои шли, бомбили, окна со стеклами выскакивали. Хозяева убежали. Я пошла в подвал, дверь от взрыва бомбы захлопнуло, осколком ранило в ногу, я билась об дверь, была вся синяя, а потом Боженька мне помог, выбралась. После этого пришли русские. Среди них был доктор, сделал мне уколы и ногу спас — очень хорошо ко мне отнеслись. Говорят: девочка, что ж ты тут одна делаешь? Отвечаю: я из концлагеря, в Саласпилсе была, родителей моих угнали, я их очень-очень жду. Каждые два часа врач мне делал уколы. Но красноармейцы долго не задержались, в наступление шли. А родители мои никогда уже не вернулись, я и не знаю, где они похоронены. И они, и бабушка, и старшая сестра — все погибли. Я даже сейчас ночами слышу крики сестры, как ее живьем жгут. Я инвалид первой группы, видите, ноги опухли, костыли. Но помню все отлично, я с головой дружу.

— Вас обижает, что сейчас в Латвии говорят — дескать, в Саласпилсе зверств не было?

— Да как такую ложь произносить можно? Я слышу это и кровью плачу. Я выросла, пошла поваром работать. Почему? После концлагеря никак наесться не могла, ужасно хотелось, и мечтала — буду готовить, хоть после пальцы оближу. Лишь о еде думала. Чудовищное время было, страшное. По-прежнему вижу, как наяву, выжженные номера на руках у женщин. Сапожник в Саласпилсе был один, странно себя вел, контуженный — у него семью заперли в доме и сожгли заживо. Все люди в концлагере попали туда ни за что.

— Мало уже узников в живых осталось?

— Очень мало. А тех, кто помнит, как нас мучили нас в Саласпилсе, — еще меньше. И вот бывшая президент Латвии Вике-Фрейберга сказала, что девочки в концлагере все были проститутки, простите меня за некрасивое слово. Мол, их немцы спасли от расправы, поэтому в Саласпилс забрали. Да какая ж я проститутка, если мне всего семь лет от роду было? (Плачет.) Так мало времени прошло, и сколько лжи уже придумывают!

***

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение можно найти на сайте или в мобильном приложении Author.Today: https://author.today/work/576886