…Я стою на берегу Шведтзее — озера, ставшего братской могилой для десятков тысяч женщин Равенсбрюка. Рядом над водой высится скульптура «Несущая», изображающая узницу, что держит на руках умирающую, истощенную подругу. Этот памятник установлен в 1959 году решением правительства ГДР, постановившим увековечить память о злодеяниях нацистов и создавшим мемориал в Равенсбрюке. «Моделью» для монумента послужило фото немецкой коммунистки Ольги Бенарио, пробывшей в концлагере три года и убитой 1942 году.
Весной 1945-го узницы ждали прихода Красной армии как манны небесной, плакали и целовали руки советским воинам. И вовсе не только русские — и француженки, и голландки, и польки, и итальянки. Прошло лишь 80 лет, с исторической точки зрения ничтожный срок. Но тех, кто освобождал лагерь, пытаются оболгать, унизить, уравнять с нацистами. К счастью, есть факт, который не изменить уже никому. 30 апреля 1945 года печи концлагеря Равенсбрюк перестали работать. И остановил их советский солдат.
КОНЦЛАГЕРЬ МАЙДАНЕК, ПОЛЬША
Это был первый лагерь смерти, который освободила Красная армия. Через 80 лет там нет ни единой благодарности тем, кто прекратил работу печей, зато установлен фотоплакат со счастливыми лицами заключенных, приветствующих… американцев.
Музей на месте бывшего концлагеря СС Майданек находится в жилой зоне города Люблин. Совсем рядом — пятиэтажки, где в любой квартире подойди к окну, и тебе откроется вид на вышки эсэсовских пулеметчиков, ряды колючей проволоки, крематорий и газовые камеры. «Кто ж тут жилье покупает? — спрашиваю я своего собеседника, польского журналиста Мачея Вишневского. — Какие нервы выдержат жить с подобным соседством каждый день? Из земли Майданека до сих пор осколки костей достают». Тот пожимает плечами: «Здесь дома стоят дешевле. Для многих людей это сейчас самое главное. Ну, а что приходится жить на костях — на данный факт стараются закрыть глаза».
Советская армия остановила печи Майданека 22 июля 1944 года — но нигде в музее ее не благодарят, хотя ведь это первый освобожденный лагерь смерти в Европе. Зато стоит щит с фото счастливых лиц заключенных концлагеря Дахау, коих освободили американские солдаты, и цитатой генерала армии США Эйзенхауэра: «Дахау показывает, за что мы воевали в эту войну». К чему оно здесь вообще? Ответа, как обычно, никто не дает. В результате все больше польских школьников считает, что узники Майданека были спасены… американцами. На карте нацистских концлагерей в Европе, размещенной на другом щите, нет Саласпилса. Ну да, ведь власти дружественной Латвии не моргнув глазом назвали его «воспитательно-трудовым», а полякам не к лицу с ними ссориться.
Дискотека на расстреле
Музей занимает лишь четвертую часть территории действовавшего в 1941–1944 годах концентрационного лагеря. В октябре 1941 года его начали строить советские военнопленные, и уже через полтора месяца 90% из них погибли. Затем на строительство пригнали евреев. К февралю 1942-го ВСЕ заключенные умерли от непосильного труда, морозов и эпидемии тифа. В Майданек начали массово свозить евреев из Словакии и Польши, а также граждан СССР, Франции, Нидерландов, Италии. До июня 1942 года тела умерших и казненных узников сжигали в братских могилах, поливая керосином, затем СС установили в Майданеке две печи, доставив их из Заксенхаузена.
Зайдя в здание крематория, понимаешь, насколько нацисты были аккуратными палачами и как точно и нудно выполняли свою работу. Им полагалось не только убивать, но и зарабатывать на смерти. Вот тут в комнате тела мертвецов обыскивали, доставая золотые зубы и спрятанные драгоценности, в соседнем помещении складировали исследованные трупы в штабеля, и отсюда мертвых волокли в печи — черный дым валил из трубы 24 часа в сутки.
3 ноября 1943 года эсэсовцы провели в Майданеке операцию Erntefest — «Праздник урожая». В лагерь доставили 18 400 евреев и велели им лечь в предварительно выкопанные рвы — слоями, один на другого. Затем сотня военнослужащих СС пошла с двух сторон и убивала людей выстрелом в голову. К концу дня трехметровые траншеи были забиты трупами, братскую могилу засыпали землей (позже тела сожгли). Во время бойни, словно на дискотеке, громко играла танцевальная музыка — чтобы заглушить выстрелы.
Стены в царапинах
Я иду по баракам Майданека. Один из самых страшных — «Помывочная и дезинфекция». Сюда заводили с поезда группы узников (по 50 человек), давали им мыло, предупреждали бережно складывать одежду. Они не должны были ничего заподозрить. Но из отверстий вверху душевой шла не вода, а ядовитый газ «Циклон Б» — рядом в комнате выставлены банки из-под «тумана смерти». Стены газовой камеры в глубоких бороздах — люди, ломая ногти, царапали цемент в предсмертных конвульсиях. В двери камеры «глазок» — дежурный СС спокойно ждал, пока все жертвы перестанут шевелиться. Затем открывали, вытаскивали трупы, быстренько отмывали стены от крови, рвоты и фекалий, и камера была готова к приему новых обреченных.
В соседнем бараке — склад полуистлевшей обуви погибших узников из множества стран: модные женские туфельки, детские ботиночки, лакированные штиблеты городских щеголей, зимние сапоги. Посетители замирают перед ними, не в силах вымолвить ни слова, у женщин часто случается истерика. Сейчас экспозиция уменьшилась — в 2010 году один из бараков сгорел по невыясненным причинам (в том числе подозревали поджог), и 7000 пар обуви пропали в огне.
Даже мне с моим опытом становится не по себе в бараке, где светятся лампочки, окутанные клубками колючей проволоки, и звучит молитва — люди на всех языках Европы просят сохранить им жизнь. Я дожидаюсь молитвы на русском, слушаю ее и выхожу — надо отдышаться. Немного постояв на воздухе, иду по тропинке дальше.
«Скажут — тут был курорт»
Всюду бесконечные струны колючей проволоки. В два ряда, в свое время по ней был пропущен ток, и люди сами бросались на ограду, желая закончить свои мучения. Вышки охранников СС из почерневшего от времени дерева. И крематорий, в чьи печи въелся пепел сгоревших внутри узников. У мемориала внутри крематория всегда лежат живые цветы, и именно туда приводят обязательные школьные экскурсии. Я видел разные реакции в различных музеях на месте концлагерей СС — от смеха (да, было и такое) до слез. Здесь — безразличие. Детям неинтересно, зачем их сюда привезли и что пытаются показать.
На Нюрнбергском процессе назвали цифры — через Майданек прошли 1 500 000 человек, 360 000 из них погибли. С 1991 года подобные документы начали объявлять «советской пропагандой», и число жертв сначала сократили до 200 000, потом до 100 000. В 2017-м году объявили новые данные — 80 000, а сейчас уже — 78 000. Это, мол, узники, чьи имена числятся в архивах рейха. Доказательства, что множество узников доставлялось в Майданек без паспортов и убивалось в тот же день, для историков свободной от социализма Польши более не аргумент. «Каждый год уменьшают число погибших, — возмущается журналист Мачей Вишневский. — Так дойдет и до того, что объявят — Майданек был курортом с минеральными ваннами, здесь людей лечили, а не убивали. Стыдно и чудовищно смотреть на откровенную ложь, извращение истории».
…После освобождения Майданека красноармейцы нашли в концлагере ящики с человеческим пеплом — охрана СС готовила его к срочной утилизации. Пепел захоронили в огромном мавзолее, сооруженном рядом с крематорием, поместив туда прах тысяч людей. На мавзолее начертана фраза: «Наша судьба — напоминание вам».
28 августа 1944 года в американском журнале Life вышел репортаж из Майданека, где репортер впервые рассказал о крематории, газовых камерах и массовом истреблении людей нацистами. Он же отметил заслугу Красной армии, чьи солдаты пожертвовали своими жизнями, остановив преступления войск СС. В 1947 году решением польского правительства на территории концлагеря открыли музей и построили памятник. Спустя 80 лет на этом месте славят американцев, боясь заикнуться о роли советских воинов, остановивших печи Майданека. А ведь треть погибших в Майданеке — именно поляки. Доходит уже до смешного: упорное замалчивание темы советских освободителей заставляет туристов делать выводы, что лагерь смерти освобожден некими анонимными благодетелями. Такое поведение мерзко, трусливо и недостойно взрослых людей. Но, видимо, в современной Польше оно достаточно давно считается нормой.
[1] Признана в РФ иностранным агентом.
«ДАЖЕ ПРОИЗНОСИТЬ СТРАШНО»
«Суп давали из одной воды. Дети кричали. У меня отказали ноги. Папу и маму угнали в Германию, мама там погибла. Бабушку бросили в яму».
Евгения Васильевна Горбунова, русская жительница Латвийской ССР. Была отправлена в Саласпилс вместе со всей семьей (и другими жителями ее деревни) в октябре 1943 года в возрасте семи лет и пробыла там шесть месяцев. Сейчас проживает в Риге.
— Мы на хуторе жили. Говорят, что у нашего соседа два сына в партизаны ушли. После этого явились к нам два человека с оружием, приказывают — берите теплые вещи, мы вас выселяем, вы немцам не донесли, что эти двое хотят «бандитами» стать. Бабушку мою взяли, папу, маму и пять детей. И всех на нашей улице, шесть семей увезли в Саласпилс. Запихали в такие вагоны, что дрова возят. Заходим в вагон, сесть негде, так много людей набили. Едем, дети плачут. Приезжаем в Саласпилс. Выгоняют наружу, там немцы с винтовками, с собаками. На площадь согнали, стали группами отводить в бараки и заселять. Я на третий этаж нар залезла. Месяцев шесть меня в концлагере держали.
— Кровь немцы брали у вас?
— Да, брали, и я потом заболела сильно. Положили в лагерный лазарет, но не лечили. Медсестра подойдет, посмотрит, и все. Суп давали из одной воды, хлеба кусочек. Дети страшно кричали. У меня ноги отказали. Стали русские подходить к Латвии, немцы сказали — больных детей из Саласпилса, если осталась родня, можно забрать. Крестный приехал, меня и сестру забрал. Я несколько недель встать на ноги не могла, тощая, как скелет. Папу и маму угнали в Германию на работу, и мама погибла там. Бабушка умерла в самом Саласпилсе: за бараками вырыли яму, ее и двадцать человек бросили туда и закопали. Убивали нас там, мучили. Сиди в бараке, веди себя тихо, не плачь. Брали кровь со всех детей, им же солдатам переливать надо, с фронта раненых везли. Даже в туалете дети гибли. Дыру выкопали, доски положили. Сходил ребенок, встал, не понравилось что-то охраннику, ударит его, тот в яму полетит. И захлебывался, многие не выбирались.
— Как вы относитесь к словам политиков Латвии, что это «воспитательный лагерь»?
— Господи, да это даже произносить страшно. Саласпилс мне долго после снился.
Дальше Евгения Васильевна продолжать не смогла и попросила не записывать видео с ней. Она сказала, что два дня проплакала перед интервью, перенервничала. Два года назад Горбунова перенесла инсульт, и слова ей даются тяжело. На встречу она пришла с дочерью. Дочь передает ее воспоминания, как ее мать своими глазами в Саласпилсе видела: «Один маленький ребенок упал, когда детей гнали по полю. Он не мог подняться, и охранник наступил ему на голову сапогом и раздавил».
Евгения Васильевна забирает с собой сахар со стола (мы общаемся в кафе). Дочь извиняется — после концлагеря мать не может допускать, чтобы пропадали продукты, ей кажется, что снова будет голод. Интервью вышло совсем короткое. Однако это воспоминания настоящего живого человека. Узники, пережившие концлагеря, уже почти все далеко не в лучшем состоянии здоровья, и память уходит от них. Вот почему так важно успеть поговорить с этими людьми, пока они не покинули нас.
Кстати, сейчас в живых осталось больше бывших членов СС, чем узников нацистских концлагерей, которых те годами пытали и убивали. Просто знайте это.
«У МЕНЯ ЗАБИРАЛИ КРОВЬ»
«Охранники зайдут, проверят и потом детские трупики выносят: тачка на двух колесах, туда тащили и одно маленькое тельце на другое складывали».
Елена Георгиевна Грибун. Жительница РСФСР, Северского района Псковской области, деревня Калинково. В Саласпилс ее поместили вместе со всей семьей. Забрали туда в семилетнем возрасте в марте 1943-го, она пробыла в концлагере три месяца. Проживает в Риге.
— Всю нашу деревню (она на границе с Латвией) целиком отправили в Саласпилс, и мою семью — мать, бабушку и нас трое детей. Отец был председатель колхоза, в 1941-м ушел в партизаны, и к нам часто айзсарги (латышское полувоенное формирование. — Авт.) являлись с обыском. Допрашивали — где отец? Мама причитала: вот, трое детей, а он меня бросил да ушел. Много раз ее ставили к стенке, угрожали расстрелять. Бабушка нам говорила: бегите скорее к ней, а то маму убьют. Прибегаем, айзсарги с автоматами стоят, целятся — мы окружили ее, плачем. Очередь дали в песок и ушли.
И вот утром приходят люди в немецкой форме, собрали всех, дали чуть времени на сборы. Подводы подогнали, велели выйти на околицу. Наши дома разграбили и подожгли. Латыши или немцы, не знаю — командовал ими точно немец. Только начали двигаться, с подвод наши шмотки выкинули. Овец и свиней забили, туши сложили на телеги, говорят — мясо вам потом отдадим. Никто не отдал. Пешком гнали на станцию Зилупе, распутица, земля раскисшая, снег. На себе тащили, что смогли взять. Заперли в вагоны. Дня два или три везли, останавливались часто, долго стояли. Пить хотелось страшно. Нас взрослые подсаживали к окну, мы кричали, просили воды.
Привезли, высадили и погнали вдоль железной дороги в Саласпилс. Мимо лагеря военнопленных шли (Шталаг-350. — Авт.), они руки протягивали из-за проволоки — дайте поесть, у вас все равно отберут. Бабушка им хлеб бросила, ее охранники сильно избили, рука у нее отказала, она долго болела, сразу после войны умерла. Завели в барак, там цементный пол. Мамина сестра легла на него, и мы, маленькие, на ней сидели, об нее грелись. Раздели, погнали голыми в баню, мама с младшей сестрой на руках, ей три с половиной годика, вместе с нами и мужчин, и стариков. Дали нам тазик, обмылок, а вода-то холодная. Обрезали волосы всем, а у маминой сестры была коса толстая, до пола — ой, она сидела плакала. Чем-то мазали. Одежду выдали и снова в барак.