Пришла пора, и стада оленей угнали на север к морю, где летом лучше продувает ветрами пастбища, разгоняя тучи гнуса, где летом растет сочный ягель. Там край земли, там твердь граничит с безбрежным морем, там вливаются воды Большой реки в безбрежное северное море, смешиваясь с соленой водою; там появятся у важенок оленята, там они окрепнут. Там умножатся оленьи стада.

Минуло время снежного наста, наступил месяц юнуй — месяц высоких вод. Все меньше снега остается в тундре, все больше воды прибывает в небольшой речушке. Ждет Тэранго своего времени, когда можно будет спустить облас на воду. Он уже опробовал его в мелководной протоке и остался доволен: облас получился вместительным лебедей на шесть-семь, как определил Мыртя.

Когда работа была закончена, в жертву принесли давно приглянувшегося белого оленя. Мыртя смазал борта лодки кровью жертвенного оленя, чтобы вода не прошла в лодку, благословив таким образом друга на долгий путь. Время уходило, унося холод, слизывая последние белые пятна уплотнившегося снега по глубоким оврагам, наполняя тундру весенними звуками перелетных птиц.

Мыртя торопился, ему нельзя задерживаться, ему нужно догонять стада, чтобы соединиться со своим стойбищем, ушедшим на летние стоянки. Там он войдет в свой чум, там пасутся его олени, там он встретит своих внуков.

Обнял он друга крепко, будто хотел передать ему часть своей силы.

— Пусть путь твой будет прямым, пусть встречаются тебе добрые люди, пусть духи той земли, по которой будут ступать твои ноги, будут благосклонны к тебе. Пусть примут тебя как своего, не чужака…

— Я благодарен тебе за помощь, мой друг. Смотри, — показал рукой Тэранго, — уже и месяц проявился тонкой царапинкой. Скоро мы будем далеко друг от друга, но, как бы далеко мы ни разошлись, мы сможем видеть луну одновременно, наши взгляды будут встречаться там.

Олени резво взяли с места, Мыртя даже отшатнулся назад от неожиданности, но тут же, поймав равновесие, выровнялся, обретя привычную, характерную ему гордую осанку, по которой его узнавали во всей тундре и стар и млад еще издалека. Долго смотрел вослед ему Тэранго, пока упряжка не скрылась за ельником.

«Они уже там», — думал Тэранго, раскуривая трубку и всматриваясь вдаль, в ту сторону, куда еще по снегу ушел большой обоз, увезший людей, чумы; куда устремляются гуси, лебеди, куда спешат нескончаемые табунки быстрокрылых уток, куда умчался на нарте его друг. «Мой друг скоро войдет в свой чум».

Текут ручьи и маленькие речки.

Текут большие реки.

Текут облака.

Текут стада оленей по привычным руслам-путям.

Текут огромными косяками гуси.

Течет время.

И так происходит всегда, так происходит из года в год: мир сотворяется сызнова с каждой весной, мир возрождается, как только золотая нарта набирает разгон и колесит по кругу, только на короткое время прячась за линию между небом и землей. Никто и ничто не может помешать течению времени, тем переменам, что происходят на земле от края и до края, от долгой и стылой зимней ночи до благодатного, золотом озаренного летнего дня.

Чего выжидает Тэранго? А ждет он той поры, когда можно стать на воду, оттолкнуться от берега и, неистово работая веслом, уйти по ручью в Большую реку.

И вот время пришло. Не то чтобы оно пришло — оно сделало то, что творило всегда: прогнало сначала лед по ручью, наполнило его водой, превратив в Большую реку, потом угнало по реке огромные льдины, поднимая воду в Большой реке, превращая реку в море. А по этому морю гонит время павшие где-то там, в вершине Большой реки, деревья.

Спустил Тэранго на воду новый облас, сложил в него свой нехитрый скарб, состоящий из топора, ножа, малицы, небольшого котелка, рыболовной сети и мешочка, содержащего всякие мелочи — от спичек до табака и трубки. Не забыл Тэранго свое испытанное во многих охотах ружье, патроны и все необходимые приспособления для зарядки патронов, схороненные в небольшой мешок из оленьей кожи, туго завернутый в брезентовый лоскут. Набралось разных вещей полная лодка. Окинул опытным взором уложенное добро Тэранго, и поначалу захотелось от чего-нибудь избавиться. Но, перебирая на перечет содержимое лодки, не находил ничего лишнего. Настало время оттолкнуться от берега. Он бросил медяк в воду, сказав: «Будет доброе», достал из-за пазухи медвежий клык, выбеленный временем, висевший на крепкой бечевке, шепнул: «Не позволь мне, седой старик, сойти с дороги, сбиться с пути, я нуждаюсь в твоей помощи», спрятал талисман за пазуху и неистово заработал веслом, уходя по ручью в сторону Большой реки.

Облас, разрезая водную гладь, тихо скользил по ровной поверхности, послушно повинуясь веслу, держал нужное направление. Тэранго затянул свою песню о весне, о постоянном течении времени, о том, что все повторяется ежегодно, а годы отличаются друг от друга только своими событиями. А этот год будет памятен тем, что потерял своего друга, старого Кути, и в этот год он решился на долгую дорогу в далекий Нижневартовск, на великое озеро Самотлор, чтобы своими глазами посмотреть, как добывают нефть, узнать, как люди живут. Ну и, конечно, ему нужно купить очки, без которых и жизнь не жизнь, потому что с той поры, как умер его старший друг, Тэранго не прочел ни одной строчки, ведь очки он вложил в окоченевшие руки умершего Кути. Они ему понадобятся там — в нижнем мире. А себе он купит…

Еще не открылась взору Большая река, а ее близость уже стала ощущаться: берега ручья, превращенного весенним половодьем в реку, стали выше, и березки по берегам подросли, заросли их тоже погустели; потянуло свежим ветерком, даже рябь появилась на водной глади. Чаще стали подниматься большие стаи крупных уток и даже гусей, которые, конечно же, тяготели к большой воде. И вот открылось огромное пространство впереди, а вскоре белобокий облас вышел из-за мыса, скрывавшего ручей, на открытую воду. Подул ветер. Тэранго повернул свою долбленку против течения. Вода в Большой реке показалась Тэранго не такой прозрачной, как в родном ручье. Ну, собственно, это он знал, так как ему не раз приходилось в это время охотиться и рыбачить на Большой реке. Но вот сейчас это особенно обратило на себя внимание. Его взгляд стал более пристальным и внимательным, глаза — более зоркими. Тэранго стал ярче воспринимать окружающее. Он зорче всматривался в берега, в воду, бурунившуюся под веслом, в облака, плывущие в сторону северного моря, в затопленный кустарник, будто что-то искал, будто что-то запоминал, будто прощался с родными берегами. Так обостряются чувства, когда не на кого надеяться, когда вокруг только небо, земля, вода, ветер, солнце, луна — и ни одного человека, ни одной живой души.

Тэранго не зря выжидал время для начала путешествия. Много раз приходилось ему слышать от стариков о превратностях весенней погоды; сам, уже пожив на белом свете немало, замечал некоторые закономерности поворота от дурной погоды на добрую и наоборот. Вот и ждал он окончания ледохода, когда свирепствовали шквальные ледяные ветра. «Дует ледяной ветер семь дней, — говорили старики, — а потом наступает тихая пора». Вот в начале наступившего безветрия — тихой поры — и тронулся в дорогу Тэранго.

Несмотря на то, что период ледяного ветра закончился, это совсем не означало того, что наступил полный штиль. Ветер на большой воде ощущался довольно явственно, и уже скоро Тэранго почувствовал, как его противные холодные щупальца проникают под летний сак, сшитый еще его женой из плотного шинельного сукна. Тэранго налег на весло, и облас, прорезая мелкую волну, набрал скорость. Тепло разлилось под малицей, даже дыхание сбилось. Но его жизненный опыт подсказывал, что торопливость — это черта, не достойная мужчины, и Тэранго сбавил ход. Он ведь разогнался только для того, чтобы согреться. «Нельзя уподобляться суетливой женщине», — подумал Тэранго. Ему, конечно, хотелось воспользоваться благоприятной погодой и пройти своим обласком расстояние побольше, но нельзя позволить себе устать раньше времени. Он четко отдавал себе отчет в том, что отныне главной его задачей будет преодоление расстояний от одной стоянки к другой, поворот за поворотом, и так — день за днем. С этой поры для него все: время и расстояния, вода и небо, земля и огонь, луна и солнце — оправдывает свое существование только ради этого ежедневного преодоления.

Миновал Тэранго высокую гору, известную как святая гора. Дальше ее он никогда на обласе не забирался. Не было такой надобности. Рыбы хватало рядом со стойбищем. В этом месте река огибала гору и течение убыстрялось. «Мне ведь еще долго придется идти против течения», — подумал Тэранго и вспомнил древнюю легенду, рассказанную старым Кути, как когда-то, в очень давние времена, две женщины на земле реки создавали. А любили эти женщины поспорить меж собой. Одна говорит: «Давай реки так проложим, чтобы они в ту и другую сторону текли». Вторая не соглашается: «Нет, тогда людям слишком легко плавать будет и они всех зверей перестреляют. Нужно сделать так, чтобы реки в одну сторону текли, тогда людям против течения тяжело будет плыть». Так же они и землю создавали. Одна говорит, что нужно ее плоской и ровной сделать, другая спорит с ней, что так людям по ней слишком легко будет ходить, и предлагает сделать ее неровной, чтобы люди шли то в гору, то с горы. Так и сделали. Улыбнулся Тэранго и подумал: «А как хорошо было бы, если б реки текли в обе стороны».

Солнце, скользнув по уже довольно высокой дуге, спряталось в распластавшихся по всей спине земли темно-фиолетовых облаках за дальним от него правым берегом, над ровной, как под линеечку, чертой между небесной вуалью и водной гладью. Солнечный огонь вдруг снова пробился тонкой полоской между синими облаками, ровно вытянувшимися вдоль горизонта. На чуть потемневшем небе появился нарождающийся месяц робкой царапиной. Только самые яркие звезды показали свой небесный блеск. Не спрячется уже золотая нарта под землю, не наступит темная ночь — начинается время летнего света. «Хватит на сегодня, — подумал Тэранго, — завтра, что ли, дня не будет?»

Найти место для стоянки оказалось делом непростым. Пришла большая вода, затопив низкие берега. Продираясь сквозь густой затопленный кустарник, Тэранго наконец-то смог отыскать хоть кусочек суши. Повезло ему в том, что рядом лежало толстое бревно, принесенное к этому островку водой.

Пока потрескивал огонь, облизывая несмелыми языками черные закопченные бока казанка, Тэранго основательно готовился к ночлегу: натянул кусок брезента от поставленного вертикально весла и найденного сучковатого кола к бревну, наломал мелких веток с прибрежных кустов, уложил их на место лежанки толстым слоем, чтобы не спать на сыром мху, напитанном водой. Вытянул на берег облас, перевернув его, и получилось что-то вроде укрытия. Нос обласа он водрузил на бревно, спрятав под него свои пожитки. Чистое небо не предвещало дождя, но, зная капризы природы в весеннюю пору, Тэранго все делал основательно.

Много дорог прошел в своей жизни Тэранго, много раз кочевал он с места на место, много ночей провел у костра на охотах и рыбалках. Но впервые собрался в такую неизведанную дорогу. Нужда ли погнала его? Об очках теперь почему-то не думалось. Мерещились ему озера, наполненные нефтью, хотя понимал, что нефть добывают из-под земли; мерещились люди в касках и рабочих комбинезонах, каких видел на газетных фотографиях; мерещились огромные нефтяные вышки, гигантские трактора, вязнущие в болотах… Грезился город нефтяников… Что ждет его впереди? Хватит ли сил? Потом сознание переключалось на привычное, переносилось туда, куда ушли стада оленей, а следом за ними — его родичи. Туда, в сторону священного камня, туда, куда бегут воды Большой реки, где пасутся его олени, где стоят чумы на границе между землей и бесконечной водной гладью северного моря, летели его мысли. Начинается месяц отела ты ний, месяц нарождения. Важенки принесут оленят. Месяц приумножения оленьего стада — самый любимый месяц не только для Тэранго, но и для всех его родных и соседей, для всех оленеводов. В это время еще нет комаров и гнуса, но уже достаточно тепло. В тундре все просыпается, наполняется весенними песнями прилетевших птиц. Сутками не спят сейчас оленеводы, присматривая за родившимися оленятами. Вспомнил Тэранго давнюю историю, как его важенка родила олененка раньше срока, когда не положено рожать, когда пурга еще свирепствовала в полную силу. Выхаживал тогда Тэранго белого рожденного олененка, укрывая его от ветра и стужи. Выросла из того слабого олененка белая важенка, которой все восхищались, настолько снежно-белая была ее шерсть, настолько был кроток ее нрав. Это ее принесли в жертву у священного камня, и благодаря той жертве долгие годы его стадо только прибывало, не подвергаясь губительным болезням. Даже волки обходили стороной его стадо. Но сила жертвы иссякла, а потом и мор случился, и волки теперь каждый год берут свою дань. Теперь настала очередь Хойко возложить священную жертву.

Его мысли прервала стая кряковых уток, налетевшая со стороны берега. Они шумной дружной компанией сели на воду. Тэранго медленно протянул руку к ружью, тихо, прикрыв ладонью место слома, чтобы приглушить металлический звук, переломил ружье, вставил патроны. Так же медленно, чтобы не было щелчка, без лишних движений поднял ружье, прицелился, подождал, когда две утки сойдутся, выстрелил. Обе утки остались на месте, а табунок так же шумно, как и прилетел, снялся с воды и скрылся в серости наступающей ночи.

Долго мостился Тэранго в своем тесном жилище, укрытом перевернутым обласом, но уснул сразу же, как только обдало его теплом и уютом, какой только можно себе устроить в таких условиях.