Уже третий день нет Тэранго, нет Мырти. Скучно стало Галактиону. Даже поговорить не с кем.

— Что вертишься тут перед глазами, как игла по шитью? — спрашивает Устина, наблюдая, как Галактион уже который раз прошелся к печке и обратно к полатям.

— Помочь хочу. Работы у тебя, как погляжу, шибко много, — оправдывается, не зная, куда себя деть, Галактион.

— А что на нее глядеть? Глаза устанут на работу глядеть: ее же очами не охватить, ногами не оббежать… Работы всегда много. Работу работать нужно, может, и поубавится маленько. Вот и глазам полегче станет, — говорит Устина. Обычно молчаливая, она вдруг почувствовала родственную участливую душу.

— Я и подумал: дров тебе наношу, нарублю, воды притащу… может, еще что прикажешь — все сделаю, — пытается подладиться Галактион.

— Так все переделаем, а завтра — хоть слепни…

— Как так? — удивляется Галактион.

«Вот поперечная баба, — думает про себя, — точно моя бывшая…» И от этого само собой прибившегося на ум сравнения еще больше хочется поговорить с Устиной о том о сем.

— Ну — переделаешь все дела, а на что смотреть будешь? Ты же сам начал: «Как погляжу, работы у тебя много», — передразнив своего собеседника, нарушила неловкую тишину Устина.

— Дела все не переделаешь, — задумчиво произнес Галактион.

Устина не продолжила разговор, и Галактион сдался, замолчал. Вот был бы Тэранго, на него бы переключился. А так лежит без дела. Газеты все перечитал… Проснулась Аня. Заметил ее Галактион.

— Ну как, Анюта, отдохнула?

— Отдохнула, — ответила девушка сиплым после сна голосом.

Рядом сидела Акулина и вышивала бисером новую малицу. Она слушала перебранку Устины и Галактиона молча и думала про себя: «Что-то не зря ведет такие разговоры Галактион», и у нее зародилось смутное предчувствие.

— Мама, я хочу вышивать, — обратилась к Акулине дочь.

— Возьми, — Акулина передала в руки дочери шитье.

— Пойду покурю, — грустно сказал Галактион скорее себе, чем к кому-то обращался.

В дверях он чуть не столкнулся с Зинаидой. Вперед нее в чум забежали дети. Вместе с ними ворвался морозный воздух.

— Быстрей, быстрей, не май месяц, — поторопила их Зинаида.

— Чаю попьешь? — спросила Акулина.

— С удовольствием… с лимоном, — уточнила Зинаида.

— Давай, Устя, садись тоже, витаминного чаю попьем, — обратилась к сестре Тэранго Акулина.

Женщины, как водится, завели беседу долгую, казалось, не имеющую конца. В который раз уже Акулина рассказала, что лимоны достались от сейсмиков, которые всегда в экспедицию заготавливают лимоны в сахарном сиропе чуть не десятками банок. И что эти лимоны остались от какого-то Василия, который утонул в перевернувшейся «газушке», и что случилось такое горе с молодым человеком оттого, что не сдержался он в охоте на глухарей, и что, может, и остался бы в живых Василий, если бы не праздник Великой Октябрьской революции. Еще вспомнила Акулина о том, что рассказывал о витаминах Юлий Семенович, особенно обратив внимание на такое интересное положение Зинаиды, которой нужны витамины больше, чем другим. Женщины, тихо воркуя, пили чай, дети устроили игры в прятки, догонялки, вовлекая в забавы и Аню, которая, отложив шитье, уже носилась, хохоча, по полатям.

* * *

Вдруг дверь резко распахнулась, мерзлый воздух густыми клубами покатился по полу. В проеме возник Тэранго, за ним вошел Мыртя. Галактион, отпрянув от двери, застыл в ожидании.

«Огонь шибко шипел», — думала Устина, глядя на вошедших Тэранго и Мыртю. Все замерли, даже дети остановились как вкопанные.

— Мы похоронили великого шамана, — произнес в тишине Тэранго, — мы не успели…

— Не зря огонь шипел вчера. Шибко шипел, — повторила Устина, понизив голос.

Мыртя и Тэранго прибыли в чум великого шамана Вэнго, когда ноги шамана уже отодвинули очажный лист. Там уже собрались омраченные горем родственники, близкие. Они-то и передали последние слова мудрого шамана: «Мы, старики, всегда стоим на страже вековых традиций и обычаев народа нашего, края нашего, называемого иноземцами суровым, холодным, неприветливым. Но мы здесь живем веками, и нет для нас другой земли. Здесь пасутся наши олени, на этой земле водится много дичи, здесь реки наполнены рыбой. Мое солнце прибилось к закату. Скоро оно не будет слепить мои почти невидящие глаза: только лунный свет будет мне доступен. Тэранго пусть возьмет мой священный бубен и этот священный амулет. И пусть передаются они на протяжении многих солнц от старшего младшему».

Тэранго повесил бубен на священном месте, снял малицу. На его груди висел плоский белый камень величиной с голову соболя на тонкой кожаной тесьме.

* * *

Из разных концов бескрайней тундры начали прибывать нарты, украшенные красными лентами, запряженные лучшими оленями, звенели повсюду колокольчики. Люди, прибывающие к новому шаману, одеты в праздничные одежды. Многих из них узнали Акулина, Галактион, Анна. Это они недавно разделяли с путниками свой кров, стол…

Давно уже не собирал праздник встречи восходящего солнца такого обилия людей. Новые чумы выстроились полукругом.

Наконец из чума, стоящего в центре, вышел Тэранго в праздничной малице шамана. На груди поверх малицы красовался священный амулет шамана, выделяющийся блестящим пятном, — плоский белый камень величиной с голову соболя на тонкой кожаной тесьме. Камень имел форму круга, а едва заметные пятна на фарфоровой поверхности придавали ему сходство с полной луной.

Он нес священный бубен. Мужчины подходили к нему, задавая какие-то вопросы, он коротко отвечал, давал такие же короткие распоряжения. И каждый мужчина касался камня белой луны ладонью. Две нарты, резво взяв с места, умчались в синюю мглу. На первой сидел Тэранго, за ним пронеслась нарта Хойко. Короткий окрик Мырти — и выстроившиеся вереницей нарты, в которых сидели мужчины, умчались вослед чуть выгнутой лентой. Женские нарты, разукрашенные привязанными красными лентами и лоскутами ткани, пока не вытянулись в линию. Их прибытие к месту праздника ожидалось позже.

На священном месте, у священной лиственницы, что растет на стороне восходящего солнца, мужчины привязали двух важенок и двух телят.

Тэранго достал из небольшого ларца шкуру огненной лисицы, надев ее на хорей. Прислонив хорей к лиственнице, он взял в руки бубен, ударил раз, другой, третий — и так семь раз, каждый раз поворачиваясь по солнцу. Все это он проделал не спеша, нашептывая тихо таинственные слова:

Он взял хорей со шкурой огненной лисы на конце и, поднося к мордам жертвенных оленей, кричал коротко, но громко:

— Тынзян! Тынзян! Тынзян! Тынзян! — ткнул он в морду четвертой важенки шкуру огненной лисицы.

Это был призыв принести жертву.

Пока мужчины свежевали принесенных в жертву оленей, Тэранго тщательно вытаптывал место для проведения главного обряда. При этом он пел песню солнцу, месяцу, когда «последняя темнота с той стороны остается»:

Вот и готова ровная площадка с плотно утоптанным снегом. Тэранго взял в руки деревянную лопатку, нарисовал круг величиною с бубен, тщательно выбрал снег из круга — получилась круглая лунка в плотном снегу. От круга древком лопатки он прочертил бороздки в виде солнечных лучей, тянущихся от «бубна». Так, проходя по кругу, по солнцу, он прочертил семь лучей.

— Хаэр! — воскликнул Тэранго.

И тут же Хойко вручил ему в руки большой деревянный ковш, наполненный кровью жертвенного оленя.

— Хаэр! — воскликнул вновь Тэранго, вылив кровь в круглую лунку.

Ковш вновь наполнили кровью, подали шаману.

— Хаэр! — воскликнул он и поочередно заполнил углубления, обозначающие лучи солнца.

Он поднял глаза к небу.

— Хаэр! — крикнул он.

— Хаэр! — громко ответили мужчины, трижды поклонившись восходящему солнцу.

Приехали женщины. Издалека заалели в свете первых лучей нарядные нарты, наполнился воздух переливом разноголосых колокольчиков. Вот они уже окружили жертвенное место, развели костры, поставили казаны с жертвенным мясом. Хлопочут вокруг священных костров празднично одетые женщины, носятся шумной ватагой счастливые дети. Радуются первым лучам животворящего солнца.

После долгой ночи показало свой яркий бочок золотое светило, залило желто-красным светом всю тундру от края до края, озолотив лица счастливых людей. Последние дни все жили этим предвосхищением. И вот оно, солнце, появилось, как случалось многие столетия и годы, так было всегда и так будет.

Тэранго взял в руки бубен. Все замолчали, даже дети остановились, прервав озорные игры.

— Я обращаюсь к молодым мужчинам, сменившим нас, убеленных сединами, на оленных пастбищах, на изнурительных охотах; я обращаюсь к женщинам, подарившим нам детей и внуков, поддерживающим огонь в наших домах, дарующим мужчинам радость и свет. Вам предстоит передать этот запах тундры, наши обычаи и традиции своим детям и внукам. Вам предстоит сохранить и приумножить стада оленей, уберечь нашу землю от неправедных деяний пришлых людей. А они уже идут, уже слышен гул вертолетов; уже дырявят стальными бурами нашу землю в поисках газа и нефти. Мы должны убедить людей, приходящих к нам с других земель, относиться к нашей земле бережно, чтобы олени не уменьшились в числе, чтобы зверь не перевелся в наших лесах и тундре, чтобы рыба не иссякла в наших реках, чтобы не тревожили духов нашей земли.

Мы, живущие между землей и небом, будем почитать и солнце, дарующее свет, и луну, освещающую нижний мир. Предков будем почитать, и нас помнить будут.

Тэранго обходит вокруг священного костра, ударяя в бубен. Мужчины и женщины, заполнившие все пространство перед священной лиственницей, сомкнувшиеся широким кругом вокруг кострища, вокруг нового шамана, начинают двигаться в такт звучащему бубну и летящей ввысь песне все быстрее и быстрее.