Тихо посапывает маленькая Айлю, уткнувшись в плечо Зинаиды, раскинув широко руки, крепко спит Сэйго, умаявшись за день бегать по снежным сугробам. Тихо спит уставший Аули. Его рука лежит на животе Зинаиды, и от ладони исходит тепло. Зинаида смотрит в дымовое отверстие. Который раз уже вспоминается первая встреча с Аули, ТЕ звезды, ТЕ полеты во вселенную, когда рядом бежал ее возлюбленный Аули, держа ее за руку. Так и идут они теперь рука об руку. Как легко ей с таким мужчиной, хоть и работы каждый день набирается немало. Между ее прежней жизнью и теперешним счастьем не существует теперь ничего такого, что могло бы хоть краем омрачить его. Об этом думала Зинаида. Снова она ощутила тепло от ладони мужа, тут же ощутила приятное шевеление где-то под сердцем, мягкое и какое-то ангельское. «Он почувствовал тепло папкиной ладошки», — подумалось ей, и она улыбнулась в полусне. Почему-то вспомнился Тэранго. Нет, не почему-то: она вспоминала о нем каждый день, молилась тихо на иконку, привезенную с собой, выпрашивая ему доброй дороги, хороших людей в пути… Так явь незаметно перешла в сон: и вот она, маленькая девочка, прилегла на лавке, положив голову на колени отца, а он подложил под ее щеку свою ладонь, думая, что дочь спит. Но она не спит, она слышит тихую колыбельную песню, его бархатистый голос, голос своего Аули. Как же хорошо лежать на папкиной ладошке… «Пусть думает, что я сплю…»

Вдруг залаяли собаки. Незлобно, как обычно взлаивают, когда приезжают гости на оленьих упряжках. Они-то давно уловили приближавшихся ночных гостей и, робко взлаивая, будто от неуверенности, уже передали людям предчувствие своею настороженностью. Кто же не замечал за собой то странное состояние, когда звук, вдруг возникший в тишине ли, в кромешной темноте ли, будит в приникшем сознании самые разные чувства — от тревоги и испуга до благодушного умиротворения. Все зависит от предчувственного ожидания.

Зинаида проснулась, открыл глаза Аули. Взлаивания, подаваемые собаками, поведали хозяину о том, что гости едут с миром. Собак не обманешь — они чувствуют. Пока он затеплял керосиновую лампу, Зинаида уже накинула на себя висевшую у входа ягушку и выбежала на улицу. Приближались три упряжки. Женщина с непокрытой головой, в накинутой на длинную ночную рубашку ягушке и в валенках стояла перед чумом. Сзади подошел Аули, накрыл ее голову платком, поднял капюшон, обнял так, чтобы жене было тепло.

— Кто это? — спросила Зинаида тревожно.

— Не знаю, — ответил Аули, — ты не беспокойся. Приехать могут только свои люди.

— Это Тэранго! — воскликнула Зинаида. — Это он, я узнала его!

Упряжки подъехали совсем близко, остановились, и с передней нарты как-то легко, как с лавочки — так показалось Зинаиде, — поднялся Тэранго.

Все взрослое население стойбища подтягивалось к прибывшим нартам, а вот и выстроились они перед чумами, освещенными лунным светом. Перед нартами и все еще тяжело дышащими оленями стояли Тэранго и его попутчики, прижавшись к нему.

— Это мои друзья. Я встретил много хороших людей в пути. Без них не преодолеть бы мне всех трудностей. Я встретил женщину, которая зажгла огонь в моем сердце, — Тэранго приобнял прижавшуюся Акулину. — А это ее дочь. Она найдет свой путь, она обретет свой дом здесь, под нашим небом. А это мой друг, без него не справился бы я со многими тяготами. Он хочет примерить нашу ненецкую малицу на свои плечи…

— Здравствуй, Тэранго, ждем тебя, рады, что твой путь закончился там, где и начался. Много лун прошло, но мы каждый день вспоминали о тебе, молились богам, чтобы не сбился в пути, чтобы трудности по силам посылали тебе, чтобы люди добрые встречались. Услышали нас боги, и вот ты перед нами, а еще и с друзьями, — Мыртя, вышедший вперед, обнял друга.

— Здравствуй, Тэранго, здравствуй, мой спаситель, — тихо сказала Зинаида, всматриваясь в усталое лицо, обрамленное густым инеем. Она не посмела обнять его.

Он сам шагнул навстречу Зинаиде, взял ее локти в теплые руки, она ощутила это тепло. Глаза их встретились.

— Все хорошо, — сказала она, — как ты сказал, — и опустила ресницы.

— Я знал, что так будет, духи добрые мне сказали, твоя душа добрая сказала, — говорил он тихо, только для нее.

Он опустил глаза, посмотрел на ее округлившийся живот. Даже наброшенная ягушка не могла скрыть его. Но Тэранго смолчал.

— Ты настоящий сильный мужчина, твой отец гордился бы тобой, — сказал он, глядя в глаза Аули.

— Благодаря тебе, Тэранго, в моем чуме поселилось счастье, — ответил на это Аули.

Мужчины помогли разгрузить нарты. Зашли в чум, где уже поставила чайник Устина.

Она одна не вышла на улицу и уже тут, дома, у набирающей силу и тепло печки, обняла брата, прослезилась, вытерев углом платка глаза, произнесла:

— Заходи, брат, домой. Твой чум стоит на месте, которое выбрал Хойко, — она посмотрела на Хойко укоризненно.

И была тому причина. Хойко настаивал на том, что чум отца ставить не нужно, что пусть Устина живет у них. Неизвестно же, когда приедет отец. «Приедет отец, и поставим чум», — убеждал он Устину. Но Устина настояла на своем и заставила все же Хойко выбрать место для чума Тэранго.

И достала Устина бражки по такому случаю, и долго сидели за столом, и долго не затихала беседа, как бывает в таких случаях. Зинаида, нарушив ненецкие обычаи, села рядом с Тэранго, на мужской половине, но никто не обратил на это внимание. Она прижалась к Тэранго, приобняв рукой, что тоже не принято у людей тундры, но и это не вызвало никаких нареканий у присутствовавших.

— А мне сегодня, перед самым твоим приездом, папка приснился. Ладошки его… теплые такие… — она влажными глазами смотрела на Тэранго, и ей вдруг показалось сквозь слезы, что это папка ее приехал.

Тэранго вдруг вспомнил того огромного немца, имя запамятовалось — «ладошки» его вспомнились.

— Я встретил на пятьсот третьей стройке человека. Он тебя знает, он там тоже работал… Сейчас он с сейсмиками.

Зинаида напружинилась, лицо ее враз погрустнело, она опустила глаза долу.

Это заметил Тэранго и сказал торопливо, чтобы не томить Зинаиду:

— Он хороший человек, забыл, как его зовут, но он сказал, если я тебе о «папкиных ладошках» напомню, ты и признаешь, кто такой.

— Квазимодо! — воскликнула она радостно.

— Да, это он.

Вдруг Зинаида опустила голову на плечо Тэранго, плечи ее вздрогнули.

Она обняла его обеими руками.

— Он меня от верной смерти спасал, и не раз. Он хороший человек. С виду только такой грозный и страшный…

Вдруг Зинаида посмотрела Тэранго в глаза, будто в нерешительности замерла на мгновение, потом прильнула губами к самому уху:

— У меня ребеночек будет, — прошептала и залилась слезами.

Зинаида подняла заплаканное лицо.

— А что же ты плачешь, дочка? Это хорошая весть, — вымолвил Тэранго, и глаза его тоже увлажнились, — ребенка, родившегося у счастливых родителей, боги награждают счастьем.

— Ты его прямо как отца родного встретила, — сказал Мыртя, заговорщицки подмигнув; он окинул взглядом всех присутствующих.

Все заметили взволнованное состояние жены Аули — женщины, посланной ему богами, женщины, не похожей на них лицом, но с добрым, как и у них, сердцем.

— Так он меня сейчас дочкой назвал, — сквозь слезы сказала Зинаида, — я уже и забывать стала, когда меня дочкой называли…

Сказала негромко, для Мырти сказала; промокнула глаза платком. Но все услышали ее слова, ибо только делали вид, что ничего не происходит — все всё видели, все всё слышали. Разве не догадались они, о чем шепнула на ухо Тэранго жена Аули? Разве не тронуло их сердца то, что услышали? Наступила тишина.

— Давайте выпьем… — Тэранго приподнялся, сделал паузу, но не нашел сначала, видимо, слов. — Я был далеко, я видел луну с той стороны, где солнце теплее, я видел солнце сквозь черный дым факелов, которые горят, как свечи, на теле земли, обжигая крылья птицам; я видел, как дырявят землю, как вытекает нефть — горючий жир земли. Я встречал много людей, и даже совсем незнакомые люди приходили на помощь. Встречались мне и жадные, попирающие главные законы люди, и они были наказаны духами той земли, где совершили преступления. Таких людей было совсем мало… Моя тропа началась от порога моего дома и закончилась здесь, она привела меня к моим родным, к моим друзьям, на мою родную землю. Нам нужно беречь землю, мы должны радоваться луне, солнцу и помнить, что все на свете имеет конец, все очень хрупко и непрочно: все на ниточке — за это и хочу выпить.

Тэранго опрокинул кружку. Все последовали его примеру. Только Зинаида не притронулась к бражке.

* * *

Своим чередом идет жизнь в стойбище: молодые мужчины каждый день отправляются к стаду, меняя друг друга; у женщин своя работа, у детей свои забавы. Только для стариков — Тэранго, Мырти и Галактиона — не находится постоянной работы, вот они и пригождаются на подхвате у женщин: то детей чем-то забавляют, то дров привезут; а большей частью все курят да разные разговоры разговаривают. Курчавится табачный дым, связываясь узлами да завитушками, исходящими из трубки Тэранго, самокрутки Мырти и папиросы Галактиона, уходит в вышину, теряясь среди звезд. Села полная луна ярким бубном прямо на верхушки чумов. Лениво тянутся к звездам почти недвижимые дымные столбы, где-то высоко наклоняющиеся в одну сторону. Один чум выделяется среди других: выше над ним поднимаются новые шесты, выходящие из чумного отверстия. «Новый чум, — подумал Тэранго. — Аули, однако, чум».

— Далеко живешь, — заключает Галактион, обращаясь к Тэранго. — Вот какая луна у вас… большая… И звезды низко…

— У нас небо близко к спине земли спускается. Поэтому у людей иногда путается земной след с небесной дорогой и человек уходит по небесной дороге навсегда. Так ушел когда-то великий шаман Абчи…

Галактион, переваривая сказанное другом, смотрел на садящуюся за чумы большую круглую луну, на звезды…

— Вот и Зинаида поставила чум Аули, — Тэранго задумчиво посмотрел в сторону нового чума.

— Да, Зина сама ставила чум. Хорошая хозяйка, — подтверждает Мыртя.

— Такой она человек… — глубокомысленно изрек Тэранго. — Боги испытали ее душу на прочность. Много пережить пришлось… — не стал Тэранго больше ничего рассказывать о Зинаиде; а сам будто выпытывал, что знает о ней Мыртя.

— Она о себе ничего не рассказывает, говорит — я все забыла, ничего не помню.

— Да, я знаю: она ничего не помнит, — подтвердил Тэранго. — На земле должны жить счастливые люди. Она тоже мечтала о счастье, когда я встретил ее… — задумчиво произнес он, выдыхая дым в темное небо.

— Аули сделал ее счастливой, — Мыртя посмотрел на друга.

— Хорошо, все правильно сделала Зина. Ох и женщина! Вот такую и нужно Аули.

— Аули прямо ожил, другим человеком стал, — согласился Мыртя.

— Не обижает Зину? — строго, но с ноткой наигранности спросил Тэранго.

— Ну что ты! Они прямо как лебедь с лебедкой — только шеями не обнимаются…

Тэранго широко улыбнулся…

— Есть и плохие вести, друг: заболел шаман Вэнго… Передал через людей, чтобы ты к нему приехал, как только появишься.

— Я завтра же отправлюсь к нему. Твоими оленями поеду. Моим нужно отдохнуть.

Долетели до ушей Галактиона эти слова. Долетели до его ушей слова, сказанные Хойко, о том, что великий шаман Вэнго заболел; и то, что Тэранго готов немедленно выехать, тоже слышал старый друг. «Он должен сменить великого шамана, он достоин», — подумал Галактион.

— Плохо шаману стало, говорят люди. Говорят, что видели огонь красный в небе над его чумом, змей извивался ярким светом покойников. Люди так говорят… видели… — с расстановкой, с паузами закончил Мыртя. — Сам шаман тоже видел этот свет, как только пришел большой холод. Хочет видеть тебя… Люди передали…

— Красное свечение — не к добру, — грустно прервал друга Тэранго.

— Я завтра приготовлю тебе лучших оленей, — сказал Мыртя.

Он докуривал папиросу, пуская дым в сторону. Затянулась неловкая пауза.

— Я с тобой поеду, — Мыртя прервал молчание, — куда тебе одному… я теперь человек свободный. Теперь почту вертолетами возят…

Мыртю, как он сам говаривал, с почетом отправили на пенсию. Сначала оленеводы восприняли весть с тревогой и даже возмущением, но теперь уже привыкли.

— Заходи, Мыртя, чаю попьем, пойдем, Галактион, — Тэранго подтолкнул друга к входу в свой чум.

— Долго, однако, тебя не было. Я уж соскучился, — уже за столом произнес Мыртя. — Куда ходил, кого видел, хотел спросить. Каких людей встречал в пути?

— В Нижневартовск за очками ходил, — ответил коротко Тэранго.

Будто Мыртя не знал, куда ходил Тэранго и зачем, но, раз друг спросил, он ответил. Вдруг Тэранго подумал, что неплохо было бы подарить очки другу, но вспомнил, что у Мырти есть свои очки.

— Двое очков купил, — добавил он.

Тэранго навесил новые очки на нос, повернулся к Мырте так, чтобы тот хорошо разглядел их.

Потом обратился к женщине, сидящей у лампы:

— Акулина, налей чаю, к нам гость пришел, — Тэранго хотелось подчеркнуть, что это его женщина, что она хозяйка этого чума, что она здесь не случайно находится.

Акулина передала шитье Анне, подошла к печке, подкинула тонких веток для быстрого огня. Она хотела, чтобы гость понял, что она хозяйка в этом чуме и мужчина, сидящий с гостем за одним столом, — это ее мужчина. Устина отодвинулась дальше от печки, продолжая выминать тесто в тазике, уступив место Акулине.

— Отныне она будет ставить мой чум, — Тэранго с гордостью подчеркнул то, что теперь будет хозяйка чума, что они с женой будут ставить свой чум.

— Подождите маленько, пусть подогреется, — Акулина подвинула чайник на середину печки, и он тут же запел тоненьким голоском.

— Пусть подогреется, Акулина, — назвав ее по имени, Мыртя таким образом как бы дал понять ей, что он признает ее хозяйкой чума своего друга.

— Это мой друг Мыртя, — сказал Тэранго, обращаясь к Акулине, хотя Акулина уже познакомилась с Мыртей.

— Мне Тэранго о вас много хорошего рассказывал, — она блеснула белыми зубами.

— О-о-о! Мы с твоим мужем вот с таких лет, — Мыртя показал от пола ладонью на уровне стола, — вместе. Слов не хватит, времени оставшегося не хватит, чтобы все обсказать…

— Зачем так перед моей женщиной говоришь? Она еще подумает, что я старый никчемный человек, — пошутил Тэранго.

Чайник тем временем согрелся, выпустив тугой пар. Акулина налила чаю мужчинам, взяла с полочки банку с засахаренными лимонами. Устина посматривала исподлобья на мужчин, сидящих за столом, на Акулину, стоящую у очага, и понимала, что теряет она свое уже привычное главенствующее место в этом чуме, но это не вызвало в ней какого-то неприятия или зависти. За долгие годы она привыкла к нему — к этому предопределенному судьбой и такому тягучему одиночеству.

— С лимоном будете? — спросила Акулина звонко, оглядев мужчин, сидящих за столом.

Мыртя отметил этот звонкий голос. Такой голос может быть только у веселого, легкого человека. С таким человеком другу хорошо будет. Так думал Мыртя, поймав взглядом нежные женственные руки Акулины, протянувшие банку с засахаренными лимонными дольками.

— Да, — сразу согласился Мыртя, — с лимоном.

— Я тоже буду с лимоном, — подтвердил и Галактион.

Тэранго молча кивнул головой, согласившись таким образом с предложением Акулины; гордо, однако, посмотрев в сторону Мырти, подхватившего ложечкой кусочек пропитанного сахаром лимона.

— Это сейсмики нас лимонами угостили, — сказала Акулина.

Мыртя вскинул вопросительно брови.

— Хорошие люди, — сказал Галактион, помешивая чай.

— Да, Галактион, хорошие они люди.

— Я об тебе шибко скучала, — вдруг сказала тихо Устина, — расскажи, где бывал, кого встречал в пути, а то я много пропустила за своей работой.

— Далеко ходил, — начал рассказ Тэранго, когда чай с лимоном стоял на столе и курился тонкой ниточкой полупрозрачного пара, — вот, сама видишь, каких людей я встретил в пути. Вот этот человек, — он показал на молча сидящего Галактиона, — дорогу показал, приютил в доме своем. Породнились мы теперь. Акулина — родня его. Племянника евонного жены мать, — продумав родственную линию, сказал Тэранго. — Много людей видел, много встречал. Хороших, однако, больше людей… А Нижневартовск — город такой, что людей очень много, и все копошатся, как муравьи. Как живут? Не знаю даже, как сказать… Луны, солнца не видят, звезд не замечают. В лес на машинах больших ездят по бетонкам, чтобы вышки буровые строить. Нефтью землю всю залили. Земля болеет, деревья болеют, звери, птицы болеют… Жалко… Людей жалко: не ведают, что творят… Говорят, что, когда лес рубят — щепки летят… Может, одумаются… Шибко много щепок, однако, получается — больше, чем леса…

— Да-а-а, — протянул Мыртя, — и у нас уже газ нашли, город строят… Уренгой…

— Читал…

— А у нас, — вступил в разговор Галактион, — пока тихо. Не потревожили пока нефтяники духов нашей земли. К нам, видишь, и от Нижневартовска далеко, и от Уренгоя — не близко.

Посмотрели одобрительно Мыртя и Тэранго на гостя. Помолчали. Так и сошла беседа с витиеватой тропинки. Пошвыркали чай. Отодвинув пустую кружку, Мыртя, однако, посокрушался, что «будет у нас, как в Нижневартовске», на что Тэранго пытался возразить, что газ «все же не нефть». И может, их родная тундра избежит такой участи, как земля там, далеко, на берегах озера Самотлора.

— Огонь шипел сегодня, — тревожно вдруг сказала Устина.

Переглянулись Мыртя с Тэранго. Завтра утром им предстояла встреча со старым шаманом Вэнго.