— К нам, похоже, гости, — ворвался в барак Дамир.

Он снял с гвоздя бинокль, так же быстро выскочил на улицу, запуская клубы курчавого морозного воздуха, постелившегося от порога до самой печки, у которой сидел Юлий Семенович с книгой в руках. Он поверх очков проводил удивленным взглядом Дамира.

Сергей, сидевший спиной к нему за «кабинетным» столом, резко поднялся и, уже на ходу набросив на себя огромный белый тулуп, шапку-ушанку, вышел на улицу:

— Что там за гости?

Никаких гостей не предвиделось, и, как начальник геологической партии, он был в какой-то степени встревожен. Кто может в такой мороз появиться в этом Богом забытом месте за сотни километров от ближайшего жилья? В его восклицании Юлий Семенович уловил эти нотки тревоги.

Он, не спеша одевшись, завязав шарф поверх поднятого воротника, надев меховые варежки, показался в дверном проеме. И только один человек не сдвинулся с места: он как лежал на нарах, так и остался на месте. Он не спал: его огромная косматая голова повернулась в сторону двери, потом он, покряхтывая, поднялся, спустив с полатей ноги. Нашарил ногами огромные валенки.

— Дверь закрывать нужно, Юлий Семенович, — добродушно заметил он низким басом, привыкший уже к некоторым причудам своего товарища, — месяц, к вашему сведению, не май.

— Очки зря не снял — запотеют, — обосновал свою задержку в открытой двери Юлий Семенович.

Он подошел к Сергею.

Прямо от порога барака в южном направлении была прорублена просека в прозрачном сосновом бору, и большое болото, что начиналось сразу за гривой, просматривалось до самой узкой полоски лесного массива, от которого неторопливо тянулся обоз из трех нарт. Хоть и по наторенной дороге двигался обоз, но видно было, что олени шли шагом.

— Дамир, долей в чайник воды. Людям с морозу погреться нужно, — приказал Сергей, поднося бинокль к глазам.

Дамир метнулся в барак.

— Тэранго, что ли, на передней нарте? На-ка, Юлий, глянь свежим взглядом — у меня от мороза глаза заслезились.

Юлий Семенович взял из рук Сергея бинокль. Он долго прилаживался к нему, сначала пытаясь найти объект, потом наводил резкость. За это время олений обоз значительно приблизился.

— Точно — Тэранго, — радостно изрек он.

Сергей уже и без бинокля узнал старого знакомого.

На бурные приветствия Тэранго, шатаясь от усталости, хрипловатым слабым голосом ответил:

— Здравствуйте, добрые люди. Уже и ждали помощи… Женщинам помогите…

Сам же, пошатываясь, схватил узду переднего оленя, потянул на себя, но упал лицом в снег, не упуская, однако, кожаную шлею. Голова вожака наклонилась к его лицу так близко, что Тэранго почуял тяжелое горячее дыхание оленя, но он не упустил шлею, он на коленях подполз к нарте и привязал еле гнущимися от холода пальцами вожжу к левому копылу нарты. Тэранго, ухватившись одной рукой за нарту, попытался подняться, но сил не хватало. Его подхватили сильные руки. Тэранго поднял глаза: над ним нависал огромный человек в таком же огромном тулупе нараспашку. От него исходило тепло.

— Седой старик, седой старик помог нам, — тихо шептал Тэранго, — Аннушке, Аннушке помогите, — выдавил он хрипло.

Сергей, Дамир и Юлий Семенович поспешили на помощь женщинам и Галактиону. Изможденные, с трудом переставляя ноги, они, подхваченные своими помощниками, один за другим входили в открытую дверь, ощущая спасительное тепло. Обмороженные лица, потухшие, слезящиеся от постоянного холода и ветра глаза, опущенные от усталости плечи; даже ослабевшие голоса, приобретшие нотки какой-то печали, — все говорило о том, что люди находились на грани человеческих возможностей.

Тэранго, попав в темное помещение после яркого света, стал пристально присматриваться. Аня лежала молча на застеленных в несколько слоев одеялами нарах. Вот ее-то он и искал глазами. Тэранго показалось, что девочка улыбнулась. Его уста тоже изобразили что-то вроде улыбки.

Сидя на низком чураке, он чувствовал, как с каждым глотком горячего чая возвращались силы. Прижавшись к нему боком, Акулина держала в руках кружку с парившим чаем.

— Аннушке дам чаю, — сказала она, а получив одобрительное «Чай силы дает», продолжила: — Пусть немного остынет, а то прямо кипяток, — голос ее вернул себе привычную звонкость. — Что у тебя в руке? — спросила она Тэранго.

Тэранго разжал кулак. На ладони лежал клык медведя, выбеленный временем.

— Седой старик помог нам, — вымолвил он тихо только для нее. Потом поднял выше свой талисман и громко сказал: — Седой старик помог нам. Мы бы не выдержали еще одной ночевки…

Тэранго только теперь обратил внимание на человека, сидящего на нарах за печкой, и сразу определил, что именно этот человек затащил его, обессиленного, в барак. Обращала на себя внимание огромная косматая голова, посаженная низко на широких плечах, и от этого он казался сутулым. Под крупным раздвоенным носом седели усы, спускающиеся к самому подбородку. Человек исподлобья смотрел на происходящее молча.

Сергей, перехватив взгляд Тэранго, произнес:

— А это наш новый водитель, тракторист, наш добытчик и повар… Рудольф Адольфович Машталлер. Сразу запомнить даже не пытайтесь. Рудольф, короче…

— Когда-то я в этом вот лагере, на этой вот стройке пятьсот третьей работал, — Рудольф похлопал своей огромной ладонью по нарам, — меня Квазимодо прозывали.

Он встал и, казалось, занял все пространство, голова его чуть не коснулась потолка; покачиваясь с боку на бок, как бы прихрамывая, он подошел к чайнику, налил кипятка в кружку, снова сел на свое место. Тэранго еще пристальней посмотрел на него. А не встречал ли он в лагере Зинаиду? На языке уже вертелся вопрос, но он пересилил себя. Потом, как-нибудь в более удобное время, спросит.

— А Василий где? — спросил Тэранго и снова уставился на Рудольфа.

Наступила минутная тишина. Тэранго почувствовал холод за грудиной, и недоброе предчувствие его не подвело. Сергей рассказал о том, как Василий утром после праздника Великой Октябрьской революции уехал топтать зимник, как спрятал в «газушке» спирт, как увлекся охотой на глухарей, будучи уже совсем пьяным.

— Возможно, если бы не глухари, то смог бы все же вылезти… а так «газушка» накренилась, а глухари навалились на дверцу… Девять птиц… Один глухарь прикрыл крылом ручку… Пока он копошился, искал… Не успел открыть дверцу… Так вот, — грустно закончил Сергей.

— Его сгубила жадность. Нельзя добывать дичи безмерно, больше, чем нужно человеку. Он потревожил духов леса, духов земли. Да и место плохое здесь, — проговорил Тэранго. — Между нашим миром и нижним — тонкая пленка… Мы здесь не сможем ночевать, пока не проведем обряд…

— Какой обряд? — спросили чуть ли не вместе Сергей и Дамир, перебив Тэранго.

— Обряд окуривания, очищения. Нужно злых духов выгнать, нужно очистить воздух, чтоб добрые духи этой земли пришли нам на помощь… В каждом месте и злые, и добрые духи живут. Здесь злых духов больше… Плохое место, — еще раз повторил Тэранго.

Тэранго поднялся. Сергей услужливо подсунул ему валенки-обрубыши.

— Обувай, Тэранго, у нас этого добра на всех хватит, — заметив замешательство Тэранго, произнес он.

Таких валяных «тапочек» возле нар было несколько пар. Сергей, поняв, что Тэранго хочет выйти на улицу, накинул на него тулуп.

Тэранго вышел на улицу, через минуту-другую он вернулся уже с куском оленины в руках.

— Это мясо жертвенного оленя, — он положил мороженое мясо в подставленную Сергеем миску. — Нужно достать угли из печки, — обратился он к Сергею, — совок есть?

— Возьми, — Сергей наклонился, взял самодельный совок, грубо сделанный из куска жести.

Тэранго достал из печки дымящиеся угли.

— Подержи, — обратился он к Галактиону.

Пока Галактион держал угли, распространявшие едкий дым, Тэранго отскоблил от мороженого мяса кусочки оленины с белеющим жиром и бросил в угли. Едкий дым вскружился над углями. Тэранго взял из рук Галактиона совок с углями и повернулся вокруг по часовой стрелке трижды. Его губы шептали непонятные слова, потом голос его набирал силу. Тэранго прошел в самый темный угол барака, потом прополз по нарам, опираясь одной рукой, снова встал на ноги, обошел вокруг печки. При этом он помахивал жевреющими углями. Остановился у Аннушки, трижды провел из стороны в сторону дымящие угли. По бараку распространился удушливый дым, но никто не проронил ни слова.

В своей молитве Тэранго обращался к небесной матери, отцу небесному Нуму Вэсоко:

Во всей молитве, произнесенной на ненецком языке, оставалось знакомо только одно слово — «сейсмики». И Сергей, Дамир, Юлий Семенович и Рудольф с благодарностью смотрели на Тэранго.

— Есть ли у вас иконка русского Бога? — спросил Тэранго и посмотрел почему-то на Сергея.

Бросило в жар начальника экспедиции, зарделось лицо алым пламенем. Будто уличили в чем-то неправедном его. Он, подумав минуту, полез во внутренний карман, извлек потертую кожаную книжицу, развернул ее, подставляя к свету, и достал маленькую медную иконку с тесненным ликом Божьей Матери и Иисусом-младенцем на руках. Иконка пряталась между паспортом и партийным билетом.

— Это наша семейная реликвия. Она с отцом всю войну прошла. Слава Богу, отец живой вернулся с фронта, — сказал Сергей тихим голосом. — Мама мне перед командировкой дала. Сказала, что она будет охранять меня, как ты говоришь, от злых духов, — будто оправдывался он, обращаясь к Тэранго.

— Хорошо, у тебя мудрая мама, — сказал Тэранго, нарушив неловкую тишину, возникшую после такого признания начальника сейсмопартии, члена КПСС Сергея Ивановича Полевого.

В другое время, возможно, такое признание вызвало бы резкое порицание, а то и гневное осуждение таких же партийцев, возможно, как и он, хранивших у сердца рядом с партийным билетом иконку или молитву, написанную рукой мамы. Но сейчас все смотрели на Сергея с благоговейностью и благодарностью. Тэранго взял из рук Сергея иконку, подошел к полупростенку, у которого стоял канцелярский стол, снял с гвоздя бинокль, чтобы не мешал, подал его Дамиру. Под стенку поставил перевернутую кружку, а на нее — иконку.

— Есть ли у вас свечи? — спросил Тэранго.

— Есть, но большие — стеариновые, — ответил Сергей.

— Принеси, — коротко сказал Тэранго.

Дамир, опередив Сергея, метнулся в темный угол, где хранились запасы свечей, мыла, рукавиц и других нужных в экспедиции мелочей. Тут же в руках Тэранго оказалась большая стеариновая свеча.

Он затеплил свечу от зажженной от печки лучины и поставил рядом с иконкой. Иконка вспыхнула золотистым свечением, она вдруг озарила все пространство, она приковала взоры, словно это была не маленькая иконка величиной со спичечный коробок, а огромный слиток чистого золота. Все наблюдали за действиями Тэранго молча, словно завороженные, обступив его полукольцом. Погруженные в состояние какого-то тихого оцепенения, они ощутили в себе такое светлое и возвышающее дух чувство, будто находились не в старом бараке, а в освященном храме, наполненном той особой божественной благодатью, что приходит, когда человек оказывается один на один со святой иконой.

Все это время, пока священнодействовал Тэранго, его уста что-то шептали. «Неужели он наши молитвы знает?» — подумал Сергей, недоуменно искоса поглядывая на Тэранго. Потом он обвел присутствовавших взглядом, ворочая белками удивленных глаз. Все стояли так, как обычно стоят на молитве: приспустив долу взор, неподвижно. Лица его друзей выражали покорность и душевный покой, готовность к священнодейству. И вдруг его осенила странная догадка: они молятся — губы каждого что-то произносили. Нет, это было не просто беззвучное шевеление губами. Помещение начало наполняться гулом, но гулом мерным и приглушенным, тихим и богообразным, приятным для слуха.

Каждый читал свою молитву. И где?! В гулаговском бараке! Да, очищенном ненецким обрядом окуривания, но в бараке! Сергей перекрестился. Перекрестились Акулина и Анна. Рудольф тоже осенил себя крестом, но католическим, и Сергей заметил это.

«Отче наш, Иже еси на небесех!» — шептал Сергей.

До его слуха долетали отдельные слова, произносимые Рудольфом: «Христос, помилуй! Господи, помилуй! Восхваляем Тебя…» Лицо Рудольфа, большое, с тяжелым квадратным подбородком, казавшееся обычно страшным и беспощадным, выражало сейчас сосредоточенную благочестивость и даже мягкость. Изливавшийся из его уст беспрерывным тихим рокотанием бархатистый бас разбавлял напевную священную песню Тэранго и, дополняя низкой тональностью чуть высоковато взявшего молитвенное зачинание талмуда Юлия Семеновича Лифшица, будто задавал тон молитвенному пению. Пением в полном смысле назвать это тихое воркование было нельзя, но то, что этот басовитый гул, стоящий в бараке, возносящийся к Богу, богам ли, не мог быть неприятным для высшего разума, было несомненным.

Юлий Семенович никого не видел, ничего не ощущал, он полностью погрузился в молитву. Молился он, повернувшись немного боком, так, что ни с кем не мог пересечься взглядом. Он не видел никого, и его лицо было скрыто от других. Его голова покачивалась в полупоклонах: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, даровавший нам жизнь и поддерживающий ее в нас, и давший нам дожить до этого дня. Властелин всех миров и Владыка владык…»

Тэранго, покорно склонив голову, стоял перед самой свечой, освещавшей небольшую православную иконку Божьей Матери. Небольшая иконка отражала свет, притягивая взоры молящихся. Глаза Тэранго поблескивали в колеблющемся пламени разгоревшейся свечи. Обращаясь к своим богам, он просил защиты всем: и друзьям сейсмикам, и Акулине, и Анне, и другу Галактиону…

Свеча, возвышаясь над маленькой иконкой, горела ярко, освещая покорные судьбе и божественному провидению лица, стену с ободранными обоями, плакат, наклеенный на полупростенок: «Выполнение пятого пятилетнего плана явится крупным шагом вперед по пути развития от социализма к коммунизму»; выше его, под самым потолком, красовался лозунг: «Труд в СССР является делом чести, делом славы, делом доблести и геройства».

Вдруг все затихли, образовалась тишина.

— Садитесь за стол, — твердо и даже повелительно сказал Тэранго, — отведайте мяса жертвенного оленя.

Тэранго своим острым ножом стал нарезать мороженую оленину, уже немного подтаявшую и от этого ложившуюся на деревянную доску ровными красно-розовыми стружками.

— Сырое, что ли, мясо есть? — недоуменно спросил молодой и потому невыдержанный Дамир.

— Сырое, — коротко ответил Тэранго и, взяв рукой мясную стружку, макнул в соль, присыпал перцем, положил в рот. Так он будто показал, как правильно есть мясо жертвенного оленя.

Первым взял оленину Юлий Семенович, в точности повторив Тэранго.

— А это вкусно, я раньше уже имел счастье пробовать мясо оленя в виде строганины, так что рекомендую.

Сергей заметил, как пристально смотрит на него Тэранго, будто хочет о чем-то спросить. И действительно, Тэранго дал знак ему рукой, сказал тихо, чтобы не нарушать трапезу:

— Я спросить у тебя хотел, Сергей, — Тэранго вышел из-за стола.

Сергей тоже встал. Они подошли к печке, сели на низкие чураки, которые всегда соседствовали с чугункой.

— У тебя есть еще то лекарство, что…

— Антибиотики? — перебил Сергей своего друга.

— Да, антибиотики.

— Есть, — он широко улыбнулся. — Ты, дружище, пока тут шаманил, кое-что пропустил: Анюту Семеныч уже осмотрел и дал ей лекарства. Ничего опасного у нее нет — обыкновенная ангина, и, конечно, девочка очень устала.

— Ангина? Я знаю, ангина лечится, — глаза Тэранго подернулись слезой, голос задрожал, и, захватив трубку, он вышел на улицу.