— Нельзя сегодня трогаться с места, — говорит приглушенно, голосом, потерявшим звонкость, Тэранго.

Он обращается к Галактиону: с Акулиной они уже решили, что нельзя. Не зря вчера Аннушка жаловалась, что ей холодно, что не может согреться. Вчера бивак разбили раньше обычного, и не только мороз прижал путников, но и Аннушку нужно было обогреть. Губы ее стали сухими, глаза поблекли, голос выцвел, и она, не привыкшая жаловаться на трудности, поведала, что еще днем раньше почувствовала себя плохо.

— Аннушка заболела, — с тревогой в голосе сказала Акулина.

Галактиону передалась материнская тревога, ему вдруг вспомнился лежащий у окна Кузьма, луч солнца, проникающий в ноздри. Он поднял глаза вверх и понял, что сейчас невозможно направить солнечный луч в ноздри больной Анны: слишком низко прокатывается солнце, оно не добирается в чащу леса. Галактион будто искал чего-то, оглядываясь вокруг, и понял, что и лиственницу невозможно прорубить насквозь: крепче камня становится дерево в такой мороз. Топоры не выдерживают мороза, не зря же Тэранго говорил, что у них месяц январь называется «месяцем ломающегося от мороза топора». Глазами Галактион искал хоть что-нибудь, что могло бы навести его на ясную мысль — как помочь Аннушке. Он посмотрел на Тэранго с надеждой.

Тэранго будто понял, о чем хотел спросить друг, сказал тихо:

— И таблеток нет… антибиотиков.

— И глухаря в такой мороз не добудешь, — Галактион развел руки, — в такой мороз ружье силу теряет…

В палатке наступила тишина, лишь изредка потрескивал огонь в маленькой печурке. От печки распространялось тепло. Аннушка не то спала, укрытая шкурами, не то дремала. Вдруг она пошевелилась.

— Как ты чувствуешь себя, Аннушка? — спросила Акулина.

— Мне холодно, — тихо произнесла она, — хотела встать, но сил нет…

— Оленя нужно в жертву добрым духам принести, — сказал Тэранго, сухо взглотнув подошедший к горлу противный ком.

— Духи земли и неба требуют жертву, — согласился Галактион.

Все, что могли они сделать сейчас для заболевшей девушки, — это принести в жертву оленя, дать отведать живительной жертвенной крови.

Акулина заварила крепкий чай, добавила в него припасенную чагу, корней шиповника, которые всегда заготавливали на зиму. Аннушка, с трудом приподнявшись, отхлебнула теплый, щедро подслащенный материнской рукой чай.

— Горло будто кто-то сдавил, глотать больно, — произнесла она ослабевшим, приглушенным голосом.

— Пей, пей, доченька, — чай силу даст, в нем и сила дерева, и сила корня заключена, в нем сила земли и солнца, — как молитву, отчеканила Акулина.

Акулина вышла на улицу, чтобы принять участие в священном танце в честь жертвенного оленя.

Мужчины заметили ее.

— Твоя земля, — сказал Тэранго, — пой свою песню, пляши свой танец, а мы с Акулиной поддержим тебя.

И Галактион, собравшись с мыслями, вспомнив, о чем обычно пел в такое время года и при подобных обстоятельствах шаман Карсавин, начал свою песню:

Так пел Галактион осипшим от мороза голосом, пружинисто кланяясь жертвенному оленю, лежащему у его ног и ног Тэранго и Акулины. Они повторяли все движения, а Тэранго мысленно пел свою ненецкую песню, наверное, ничем по смыслу не отличавшуюся от песни друга.

Тэранго смазал жертвенной кровью копылья нарт, чтобы след оставался от них прямой, чтобы к порогу дома привели нарты путников. Он также смазал лыжи кровью, немало удивив этим Галактиона.

— Ты смазал кровью жертвенного оленя нарты, и я это понимаю, но зачем ты смазал лыжи? Неужто на лыжах собрался идти?

— Да, Галактион. Я пойду топтать след оленям. За ночь след схватится, и они не будут проваливаться. Ты же видишь: они уже не могут тащить нарты, а у меня еще сохранились силы.

Говоря эти слова, так понятные для Галактиона, Тэранго привязал к мешку с мясом веревки таким образом, что получилось что-то вроде рюкзака.

— Помоги, друг, — попросил он Галактиона поднять тяжелый мешок с жертвенным мясом.

Галактион понял, что тяжесть нужна для того, чтобы от лыж получался глубокий след, чтобы снег лучше уплотнился.

— С таким весом ты далеко не уйдешь, — засомневался Галактион.

— Сколько смогу, столько и пройду, а устану — брошу, потом подберем, — твердо сказал Тэранго, осматриваясь вокруг, словно выбирал направление пути.

В сторону большой тундры, в сторону, противоположную солнцу, направил он лыжи. Смутное чувство тревоги и надвигающегося отчаяния овладело им. Он чувствовал себя в ответе за здоровье Аннушки, которая осталась в теплом чуме под присмотром Акулины и попечительством опытного Галактиона. Его поглощало желание поскорее выбраться из этой непривычной, зловещей и беспощадной тайги с глубоким снегом, выбивавшим оленей и людей из последних сил. Ему, ненцу, привычнее бескрайние просторы, чистые, продуваемые ветрами, но с плотным надувным снегом, который хорошо держит оленей. Солнце уже взошло, но его лучи не были видны; только вершины деревьев, озолоченные солнцем, безмолвствуя, отражали снежными шапками свет, придавая яркости нарождающемуся дню. Вековую тишину прорывало скрипучее шуршание лыж. Пар клубился вокруг лица, оседая плотным инеем на бровях, редких усах, на меховой оторочке, окружавшей лицо. Тэранго остановился, оглянулся назад. Чума уже не видно, не слышен запах дыма. След ему показался некрасивым, виляющим между деревьями. Он поспешил приписать кривой след присущим тайге недостаткам: след между деревьями не выведешь прямым, — но не стал принимать это за плохое знамение, ибо лес не тундра. Так он думал, протаптывая след, оглядываясь вокруг, посматривая на оставленный след, стараясь выдерживать направление, взятое с самого начала.

Как показалось Тэранго, он достаточно быстро достиг гривы. Солнце спряталось за стеной темнеющего леса. «За спину земли уходит солнце», — только теперь Тэранго понял, что с того времени, как он оставил своих друзей в чуме, прошло достаточно много времени, но что-то влекло его вперед. «Есть еще силы», — и он снова вошел в тайгу. Света стало заметно меньше, снег, напитавшись синевой, потерял блеск, потускнел. Наполняясь особым чувством не то вины, не то ответственности, он гнал от себя назойливые зарождающиеся сомнения, мысли остановиться, повернуть назад.

Уже совсем стемнело, а он все шел вперед, протаптывая лыжами след. Мешок стал непомерно тяжел, веревки, казалось, протерли плечи до крови, он все чаще держал веревку большими пальцами, пытаясь уменьшить нагрузку на плечи, но уже ничего не помогало. Замерзшее мясо, превратившееся в твердый и тяжелый камень, давило на спину, вызывая ноющую боль. Усталость навалилась такая, что Тэранго захотелось вернуться. Иногда ему казалось, что нет пути ни вперед, ни к своим друзьям — назад по следу. Ему хотелось зарыться в снег, уснуть, ему хотелось избавиться от усталости, которая уже охватила его целиком.

Белым лоскутом на лбу белого медведя мелькала в кронах заснеженных деревьев луна, высыпали яркие звезды. Тэранго вдруг представил себя человеком, объехавшим всю землю. «Я действительно объехал всю землю», — думал он, посматривая на луну, все чаще появляющуюся, на звезды, которых становилось все больше.

Качалась луна, и Тэранго показалось, что это она поскрипывает, качаясь на тонкой ниточке. Он оглянулся и только теперь понял, что грива закончилась. Ярким пятном светилась во мраке стылой ночи обгрызенная наполовину луна, будто подвешенный светильник. Огромное пространство, залитое лунным светом, открылось перед Тэранго.

Будто померещилось что-то впереди, будто что-то шевельнулось в груди. «Не должно, не может быть, — промелькнуло в воспаленном тяжелыми думами мозгу. — Сейсмики», — молнией пронеслось.

— Это сейсмики! — уже крикнул Тэранго, и слезы горячим ручейком потекли по щеке.

Он бросил каменный мешок на снег, снял лыжи — ему хотелось бежать, но сил уже не осталось. Он протоптал в снегу лунку, сел на лыжи, уронив низко голову, будто собираясь с силами. И силы возвращались, и возвращалась уверенность в том, что это есть спасение Аннушки. Он почти бежал по светлому снежному полю, по твердому насту. Ноги несли легко. А вот и след, оставленный «газушкой», уходящий вправо прямой линией. «Красивый след», — подумал Тэранго.