Через каждые шесть часов и днем и ночью больной слизывал чудодейственные таблетки с ладони Тэранго. Еще сутки он бредил, скидывал с себя одеяло, порывался встать и тут же забывался в беспамятстве. Ему грезилась священная гора, которую раз в семь лет должен посетить каждый селькуп. Он в своих бредовых метаниях вспоминал, как старик Трифон, едва влачивший переломанные когда-то раненым лосем ноги, мужественно взбирался на крутую гору, отказываясь от помощи. Следовавшие за ним сородичи дивились этому чуду, ибо он с трудом передвигался по дому и едва мог дойти от порога до своего обласа на реке, а тут он делал шаг за шагом, поднимаясь все выше к вершине священной горы. И только спустившись обратно к подножию ее и рухнув у кострища на берегу озера без сил, пробормотал тихо: «Я испытал силу души, я испытал силу души, я поднялся на шаман-гору». Тогда-то и рассказал старик Трифон, как в молодости восходил он на священную шаман-гору и видел ее дивное свечение. «Только тому оно открывается, кому святые духи отмеряли много лет земной жизни. Мне и сегодня открылся священный огонь, — шепнул он тогда Кузьме. — Ты тоже увидишь священный свет», — добавил тогда старик.

— Я вижу, я вижу! Она светится, шаман-гора светится! — бредил он. — Я добрался до вершины, она светится! Я испытал силу души.

— Его голос стал крепче, — проговорил Галактион, с надеждой посмотрев на Тэранго.

Больной безропотно запил водой таблетки, глотнул сладкого чая, заваренного на лекарственных травах.

— Что он сказал? — спросил Тэранго, повернувшись к Галактиону.

— Он говорит, что священная гора светится, что он испытал силу души… А свечение может видеть только тот человек, которому отмеряно на этом свете много лет; а кто испытал силу души, тот обретает особенную силу, — добавил Галактион. — Шаман-гора священна для каждого селькупа, — продолжал он тихо, будто боясь потревожить духов священной горы, — каждый селькуп должен испытать силу души; и я там был, и Кузьма. Но не каждому открывается ее священный свет.

— Священная гора светится, ты испытал силу души, — сказал по-русски Тэранго, обращаясь к Кузьме.

— Я испытал силу души, — ответил на русском языке Кузьма, облизывая сухие губы.

Наступало утро. Только чуть посерело, а Галактион в праздничном одеянии уже сидел у постели больного брата. Вера, догадавшаяся о намерении Галактиона, вышла на улицу и тут же вновь появилась на пороге.

— Скоро взойдет солнце, — возвестила она.

— Не появились ли облака в стороне восхода солнца, в стороне утренней зари?

— Нет, Галактион, небо чистое, — ответила жена больного.

— Не сорвался ли ветер, могущий нагнать внезапно тучи? — снова спросил Галактион.

Вера вновь на миг вынырнула за порог.

— Нет, вершины деревьев не колышутся, — грудным голосом отвечала она.

И вот первый луч проник в избу, заиграл яркой полоской, прочертив золотую линию через всю избу, и на противоположной стене отразилось яркое солнечное пятно. Солнце золотым бубном выкатилось из-за дальнего леса, что выстроился темным забором на том берегу протоки, и изба заполнилась утренним светом. Галактион повернул больного на постели, передвинул его так, чтобы лучи солнца попали на его лицо и непременно в ноздри.

— Лучи солнца дадут ему жизнь, проникнув через ноздри, мой брат еще не стар, у него еще не истончилась душа, он видел свет священной горы, — сказал он, обращаясь к Тэранго.

— Он испытал силу души, — тихо произнесла Вера, — ему рано в нижний мир, ему помогут животворящие лучи солнца. Мы, обитающие в мире живых, хотим, чтобы и он был здесь, — она шептала эти слова, как молитву.

— Солнце, солнце! Дай силу моему брату, не позволь истончиться душе, — шептал Галактион отрешенно, — он видел свечение священной горы…

Тэранго смотрел на странный обряд молча. Жена больного в покорной позе с поникшей низко головой сидела у постели, будто ожидала еще каких-то распоряжений старшего брата мужа. Она готова была исполнить самое сложное, самое опасное поручение, она готова была собственными руками развести облака, своим телом перекрыть порывы ветра, она готова была пожертвовать собой во спасение своего мужа.

— Скажи свое слово, шаман, — обратился Галактион к Тэранго дрожащим голосом.

Изможденный вид Галактиона, его умоляющий взгляд вернули Тэранго к реальности. Тут он вспомнил о своем талисмане. Он достал из-за пазухи висящий на толстой нитке священный клык медведя, выбеленный временем, поднес его к самым губам.

— Седой старик, не дай оборваться ниточке, на которой висит душа Кузьмы, — прошептал Тэранго в раскрытую ладонь, на которой лежал священный клык медведя, выбеленный временем.

Галактион изумленно глянул на Тэранго, но ничего не сказал. Тэранго спрятал священный клык за пазуху.

— Да, — подтвердил Тэранго, прервав возникшую паузу, — солнце дает жизнь всем: и людям, и зверям — всем, кто населяет этот мир между небом и землей. Я попросил помощи седого старика. Он поможет тебе, Кузьма, — обратился он к больному.

Лицо Кузьмы повернулось на эти слова.

— Он услышал твой голос, ему поможет седой старик, — произнес тихо Галактион.

Так прошел еще один день. Состояние больного существенно не менялось. Радовало то, что он принимал таблетки и пил сладкий чай, и взгляд его стал более осмысленный.

— Сегодня половинка луны, — Галактион пристально посмотрел на Веру, — пришла пора провести остяцкий обряд возрождения усынг юх. Ты остячка, вот и пойдем, выберешь священную лиственницу. Сможешь ли ты найти священную лиственницу? — Он в упор сверлящим взглядом посмотрел в глаза жены своего брата.

— Я найду священную лиственницу, мне отец рассказывал, как она выглядит, — уверенно произнесла в ответ Вера.

Долго выбирала Вера нужную лиственницу, словно боялась ошибиться, словно искала именно ту, в которой скрыта та великая исцеляющая сила, что способна помочь ее мужу.

— Вот эта, — указала она рукой, но не стала касаться ее.

Галактион сделал затес.

— Снимешь с Кузьмы рубаху. Принесешь ее, когда Ерофей приведет жертвенного оленя. И не забудь жертвенную ткань — белую. Большой лоскут нужен…

— Все сделаю, как скажешь, — покорно молвила Вера и поспешила в сторону дома.

Прежде чем взяться за работу, Галактион трижды обошел по солнцу вокруг дерева. Потом он потрогал шершавую кору священной лиственницы рукой.

Непростая работа — прорубить в могучей лиственнице отверстие. Сначала Галактион сделал затесы с двух сторон, что убрало около половины толщины ствола. Летят щепки, натужными и гулкими вздохами отдаются удары топора о вязкое древесное тело могучей лиственницы, вздрагивают тревожно разложистые лапы, опушенные только нарождающимися нежными иголками. Присел Галактион отдохнуть на поросший мхом пень, достал папиросы. Перед ним лежало окраеванное густыми гривами круглое болото. Закурлыкали журавли. Галактион поднял глаза к небу и тут же увидел ровный журавлиный клин, вынырнувший из-за густых сосновых и кедровых крон, потянувший на север.

— Скоро достигнут они ненецких чумов, и дети твои, Тэранго, и внуки увидят их, как я вижу! — сказал он громко.

— Да, журавли гнездятся в тундре у самого северного моря, — откликнулся Тэранго, принесший охапку сухих дров. — Первыми прилетают лебеди, они уже там. Я их встречал еще тогда, когда долбил облас.

— И у нас на большом болоте, где веснует Ерофей, на берегу озера тоже гнездятся журавли. У птиц, как и у людей, свои места насижены, свои дороги наторены. — Галактион смотрел вдаль. — Там, за гривами где-то, потерялась моя старуха, — вернулся он мысленно к своей боли, махнул рукой в сторону болота.

Лиственница, выбранная Верой, росла на самом краю гривы, и с того места, где присели отдохнуть Тэранго с Галактионом, открывался вид на круглое болото, взятое в кольцо сплошным лесом. Солнце поднялось уже высоко, щедро осыпая ослепительным блеском опушку. Ночной холод только сменился теплом, а несмелая стайка комаров уже пугливо вилась около них, шарахаясь дружно от табачного дыма. В большом муравейнике, расположившемся на самом солнцепеке, тихо копошились муравьи; воздух наполнялся непрерывными переливами самых разных птиц. Пахло прелым мхом, поднимающейся от болота сыростью, набирающим дурманящий цвет багульником. Вдруг до слуха донеслась нежная песня затерявшегося в густых зарослях рябчика, оборвавшаяся так, будто горло певца резко перехватилось, и уже с другой стороны отозвалась подружка, выводя свое коленце. Галактион повернул голову.

— Чего это он засвистел? Никак подпугнул кто?

Тэранго тоже насторожился, ему уже давно показалось, что будто прислушивается Галактион к звукам тайги, будто ждет чего-то. Послышались приближающиеся шаги. Показался Ерофей, он привел жертвенную важенку. Галактион вытер пот уже увлажненным рукавом, поднялся навстречу сыну, глянул благодарным взглядом.

— Отец, это одна из тех двух важенок, которых ты готовил для вознесения жертвы на священной горе.

Галактион одобрительно кивнул.

— Вижу. Отдохни, сын, приготовь все необходимое, и начнем…

Он поднял топор и взялся за свою работу с новой силой.

Провели обряд моления, пружинисто кланяясь в полупоклонах, поворачиваясь по солнцу. Тэранго поглядывал на Галактиона, повторяя за ним все движения, очень похожие на те, что издавна знакомы ему. Галактион что-то неистово нашептывал, покачиваясь. Временами он останавливался, замирая, будто собирался с силами или мыслями, и продолжал молитву дальше. Тэранго тоже, качаясь, поворачиваясь в разные стороны, молитвенно обращался к добрым духам этой земли, прося у них выздоровления Кузьме.

Уже Тэранго с Ерофеем развели костер, подвесили над жаркими языками пламени чернобокий котел, уже спущены в котел куски жертвенного мяса, а Галактион продолжал свою работу. Ни от кого не принял он помощи: сам должен проделать отверстие в могучей лиственнице. Наконец щепа вылетела с противоположной стороны. Еще несколько ударов топором — и образовалось продолговатое отверстие.

Вера, все это время тихо сидевшая в сторонке, подала Галактиону рубашку больного. Обессиленный Галактион поднял высоко над головой рубашку, воскликнул:

Голос Галактиона, возвысившийся с первыми словами, спустился с высоких нот до тихого бормотания. Голос от звонкого перешел к дрожащему, тихому и смиренному.

Протащил он рубаху сквозь прорубленное отверстие. Все смотрели на священнодействие с благоговейным трепетом. На глазах Веры выступили слезы, куропаткой затрепетало беспокойное сердце. «Не дай истончиться душе», — шептала она, подняв взор к вершине могучей лиственницы. «О, священная лиственница, не дай истончиться душе…» — шептали ее губы. Ей показалось, что лиственница вздрогнула, колыхнула ветвями, встрепенулась.

— Услышала, она услышала твою молитву, Галактион, она услышала меня, — сказала Вера, повернувшись к брату своего мужа.

— На, жена моего брата, возьми эту рубаху и возложи ее у ног Кузьмы. Теперь она приняла силу от священной лиственницы. И эта сила перейдет к брату моему Кузьме, твоему мужу.

Галактион положил в выдолбленное дупло несколько монеток, повязал выше прорубленного отверстия жертвенный лоскут белой материи. Затем, пока Вера бежала в избу с наполненной силой священной лиственницы рубахой, повесил на дерево рога и шкуру жертвенного оленя, что оказалось делом непростым, и в этом ему помог молодой и сильный Ерофей.

Отведали мяса жертвенного оленя, неизменно хваля его превосходный вкус. Как только все необходимые действия были завершены, прибежала Вера.

— Он узнал меня, он дотронулся до рубахи, принявшей силу священной лиственницы, — поделилась она громко радостной новостью, — он чаю попил и взял с моей ладони священное лекарство, — она не скрывала своей радости.

— Священная лиственница поделилась с ним своей силой, — сказал Галактион.

— Не оборвись, ниточка, помоги ему, седой старик, — прошептал Тэранго, сжимая за пазухой священный медвежий клык, выбеленный временем.

Галактион дал знак вставать. Все подошли к нему вплотную, ожидая команды. Он был молчалив, лицо стало непроницаемым и строгим. Молча обошли вокруг священной лиственницы трижды по солнцу. Первым торжественно шагал Галактион, рядом держалась жена больного брата, за ними в двух шагах — Тэранго, Ерофей, Варвара и их дети, держащиеся за руки своих родителей.

К вечеру после временного улучшения больной снова забредил, снова ему являлся свет священной горы. Вера, грустная, сидела у постели больного, опустив голову, и тихо плакала. Галактион, утешая ее, сам с трудом сдерживался, чтобы не пустить слезу.

Когда уже терялась всякая надежда, когда казалось, что невозможно избежать самого плачевного исхода, надежда все же появилась. К вечеру второго дня пришла Вера. Лицо ее еще носило печать печали, но глаза уже выказывали эту самую надежду.

— Кузьма кушать попросил, — сказала она, скромно улыбнувшись, — пришла спросить у Тэранго, что можно дать.

Теперь она видела в нем шамана, а те положительные перемены, которые стали происходить в состоянии изнуренного страшной болезнью мужа, только утверждали ее в такой догадке.

— Я уже сварил добытого нашим дорогим гостем глухаря. Кузьма должен съесть сердце глухаря, и похлебать глухариного супа, и съесть кусочек печени жертвенного оленя, — распорядился Галактион, посмотрев на Тэранго, ожидая одобрения.

— Да, ему нужно съесть глухариное сердце и хоть небольшой кусочек печени жертвенного оленя, — подтвердил Тэранго.

Галактион протянул Тэранго две кружки: в одной был налит наваристый бульон и лежало глухариное сердце, в другой — кусочек оленьей печени.

— Возьми, Тэранго, и отнеси брату. Я тебе помогу.

Кузьма полулежал, опираясь на подушки, напротив того же окна, у которого впервые увидел его Тэранго. Не заметить происшедших перемен в состоянии больного Тэранго не мог.

— Здравствуй, великий шаман, — произнес больной слабым голосом.

— Здравствуй, здравствуй, Кузьма.

— Тэранго сам добыл глухаря, — сказала Вера.

Услышав необычное имя и то, что шаман сам добыл для него глухаря, Кузьма посмотрел на него благодарным взглядом. Тэранго вложил в руки Кузьмы теплую кружку супа. Больной взял непослушной рукой ложку, зачерпнул суп, медленно поднес к губам. С каждым разом движения становились увереннее. Вдруг рука безвольно упала на одеяло. Ложка громко звякнула о чашку.

— Устал, — промолвил Кузьма. — Не думал, что ложка может быть такой тяжелой, — улыбнулся он, переводя взгляд с Тэранго на Галактиона, затем на Веру, которая стояла у печки, боясь пошевельнуться, вспугнуть нарождающуюся надежду.

Он уловил еле заметную улыбку на ее усталом лице, и благодатное тепло укутало его лучше самой теплой малицы. Вера опустила глаза, а Кузьма еще какое-то время смотрел на нее, и в нем воскресало до истомы знакомое чувство — чистое и животворящее. Он должен что-то сделать очень доброе и важное в благодарность этой женщине, и он сказал как можно громче:

— Я съем всю еду, которую приготовил великий шаман!

Он сам себя поймал на мысли, что так обычно говорят дети, когда хотят порадовать маму.

— Много нельзя, — сказал Тэранго и взял из рук больного кружку.

Тот безропотно разжал пальцы и позволил Тэранго унести недоеденный суп.

— Через два часа пусть доест, — обратился он к хозяйке дома.

— Съешь немного печени жертвенного оленя, — сказал Галактион, глянув на Тэранго.

Тот одобрительно кивнул. Кузьма послушно открыл рот. Галактион своей рукой поднес кусочек печени, дав запить глотком крови.

— Та-а-ак, еще кусочек, еще…

— Хватит, много нельзя, — повторил Тэранго строго. — Потом еще поешь, — обратился он к Кузьме.

— Что еще можно приготовить? — спросила Вера.

— Свари кисель из клюквы, — сказал Галактион, посмотрев на Тэранго, будто ища поддержки.

— Да, — подтвердил Тэранго, — можно клюквенный кисель.

Что стало причиной поворота болезни на выздоровление, никто не мог утверждать категорично. То ли это действие целебных таблеток, отданных сейсмиками, то ли «возрождающий солнечный луч, проникший в ноздрю», то ли придающее силу больному сердце глухаря, то ли в его тело перетекла чудесная энергия священной лиственницы. А может, слова шамана, содержащие великую силу. Никто на свете сейчас не мог утверждать определенно, какое чудодейственное средство смыло болезнь с «этой земли», но то, что больной стал обновляться, миновав тот край, где «кончается душа», радовало всех.

— Ему стало лучше, я буду делать все, как вы скажете, чтобы Кузьма выздоровел, — сказала тихо Вера.

— Да, мне лучше. Я вернулся оттуда… я уже видел обратную сторону земли, но свет священной горы оказался сильнее, — шептал Кузьма, засыпая.

Вера впервые за последние дни не испугалась того, что Кузьма закрыл глаза.

— Духи земные и небесные удержали моего мужа в нашем мире, но без твоей помощи, Тэранго, и твоей, — она повернула лицо в сторону Галактиона, — душа его могла истончиться, — сказала она.

— Не оборвалась ниточка, удержалась душа, — загадочно произнес Тэранго.