От торной прямой дороги к хутору нужно было резко повернуть в лес.

Мальчик вылез из саней, где весь путь пробыл в полудрёме, и повёл лошадь за удила.

Оснеженная дорога к избе дядьки Коли оказалась хорошо утрамбованной и разъезженной, что не столько удивило, сколько невольно напрягло, и вела прямо к единственному на широкой поляне дому, возникшему чёткой картиной в ближней перспективе. И здесь, как и на крыльце храма, выжидательно стоял испугавший видом своим полицай.

Рядом, у старой, столбом, коновязи, топталась четвёрка верховых лошадей под седлом, а в окна было видно, что в доме сидят несколько полицаев: сердце у мальчишки упало.

Как только Васятка вынужденно подвёл Дуську к крыльцу, стоявший там мужик перепрыгнул через ступеньки и подбежал к лошади. Он грубо оттолкнул поводыря и подтянул удила на себя: лошадь тихо заржала и, насторожённо прянув ушами, испуганно прижала их к голове.

— Дурёха, что ж ты испугалась-то так, — проговорил неожиданно полицай с откровенной слезой в дрогнувшем голосе, а старая кобыла хрипло фыркала и нервно переступала копытами. — Узнала, узнала. Я это, я, Белёха.

Опешивший от внезапно увиденного и от произнесённой вдруг клички, о которой днём, восприняв как очередную сказку, впервые услыхал от тётки Сошки, Васятка, остро почувствовав вдруг свою ненужность, не знал, что подумать и куда себя деть.

Подросток точно понимал лишь одно: из слепых глаз Дуськи катится крупная слеза. Вот и другая такая же. И ещё. И это потрясло его.

Смутно догадываясь, кто это может быть, он меж тем думать о том боялся. Просто отошёл в сторону, продолжая недоумевающе наблюдать за происходящим.

Полицай принёс от верховых лошадей большую охапку сена и, что-то вполголоса ласково наговаривая, с рук стал кормить слепую Дуську: уши её притом продолжали мелко подрагивать. Кобыла, прожевав большую жменю, вздёрнула головой и хрипато заржала.

— Понял, понял тебя, — полицай притащил деревянную лохань с водой и снова поднёс к морде лошади, начавшей пить быстро и жадно.

Подросток с чувством внутреннего стыда остро осознал, что сам сегодня Дуську ни разу не поил.

Внезапно из глубины плотно осыпанного снегом кустарника возник хозяин хутора с длинной заиндевелой бородой. Раньше дядька Коля бороды никогда не носил.

В окровавленных руках он держал тушку освежёванного зайца. Подошёл. Бросил тушку в сани. С крыльца стянул какую-то тряпку. Тщательно вытер руки. Затем в ту тряпицу обернул зайца.

— Ещё ловятся? — полюбопытствовал полицай, продолжавший возиться со слепой лошадью.

— Редко, но попадаются, — негромко ответил старик. В свою очередь спросил удивлённо: — Никак, узнала?

Полицай, перед тем осматривавший копыта лошади, заметил раздражённо-требовательно:

— У ней же все копыта поднялись. Подковать некому?

Дядька Коля тоже склонился и, подняв переднюю ногу лошади, нехотя сказал:

— По снегу пока поездит, а там… — приумолкнув на чуть-чуть, добавил согласно: — По грунту тяжело будет. А кто его знает, — поднявшись в рост, неожиданно подытожил: — Может, и не дотянет. Годов-то ей скоко? — в упор поинтересовался у полицая.

Васятка больше не сомневался, что фамилия полицая — Тырков.

— Тятька Белёху жеребёнком привёл, я совсем малец был. Так вместе и росли, — Тырков скрыть дрожь в голосе не мог. — Когда её красные уводили, то кобылке нашей как раз пяток лет было. Чего она там натерпелась? И представить невозможно, — мужик обнял слепую лошадь за обвислую шею. — Пришла до дому сама, худая-худая… Одни кости торчали по бокам. На спине рана глубокая от сабли вроде заросла, но время от времени гноилась. Тятька дёгтем мажет, вонь стоит — дышать нечем. А выходил. Потом наша Белёха снова красавицей стала, — голос Тыркова продолжал предательски слёзно дрожать.

— Это уж точно — красавица была на редкость! — согласился дядька Коля, который, успев определить задачу Ваське — укладывать из поленницы в сани дрова, сам на дно уложил мешок с картошкой.

— Как она в деревне оказалась? — всё продолжая поглаживать морду лошади, спросил полицай. — Её же цыгане — видели в окно вагона — потянули куда-то.

— Это Пирогову спасибо. Он приметил, что цыгане уводят. Отнял. В колхозный табун поставил. Слепнуть стала, так он и тогда берёг лошадку.

Сани были тучно загружены.

— Ну что, Васька, дотянешь до дому? — спросил озабоченно старик.

— Довезу, — прохрипел подросток, впервые за последний час открывший рот.

— Чей будет? — Тырков давно, как заметил мальчишка, пристально всматривался в него.

— Дружка твоего Ваньки сынок, — подсказал дядя Коля.

— То-то вижу, что на Настаську похож лицом, — полицай не отпускал подростка острым взглядом. — И много деток у них? — в голосе проявилась печальная нотка.

— Неделю назад Настасья шестого родила. Перед уходом на фронт, вишь, оставил по себе памятку, неурочную токо. Девчонку. Васька один за мужика в доме остался. Первая помощь матери. Не так ли? — родственник строго глянул на мальчишку.

— А доедет? — полюбопытствовал тревожно Тырков. — Отнимут ещё дорогой.

— Вот и поезжай с ним, — предложил дядя Коля.

В душе мальчика всё испуганно дрогнуло, а старик, верно уловив смятение, приобнял его за плечи и подтолкнул на крыльцо:

— Счас поешь немного, а потом потянешь лошадку до дому. Мамку-то береги, — проговорил напутственно. Вздохнул тяжело. Добавил: — Смогу ли ещё помочь когда? Время покажет.

В избе, куда ввёл хозяин мальчика, в горнице за столом сидел в одиночестве полицай. Подросток признал того мордатого, синяк от щелбана которого продолжал чесаться на лбу. Сидя, мужик спал: ухо его дёргалось во сне толстой петлёй. Двое других, пьяным спаньём завалившись по углам, надсадно и грубо храпели.

Когда мальчик, старательно сдерживая аппетит, напитал более-менее голодную утробу и поспешил выползти из-за стола, старик всунул ему за пазуху чекушку молока:

— Это мамке. Козье. По случаю досталось.

Рядом с мальчиком за кухонным столиком сидел полицай Тырков. Он скинул чёрный китель и остался в одной рубашке, из-за ворота которой видна была на гайтане маленькая ладанка. Точь-в-точь такую мать надела отцу перед тем, как тому выйти из дома.

— Дядька, у тебя махорка есть? — обратился полицай к хозяину.

— Вот, Терентий, немного из старых запасов осталось, — и тот протянул вопрошавшему замызганный от времени кисет.

Тырков быстро сладил козью ножку и жадно захлебнулся первой затяжкой. Кисловатый запах махорки напомнил подростку отца.

Когда оставили дом хозяина, где мальчик всё это время поневоле просидел в напряжении, он вздохнул с облегчением.

— Ты опосля прибеги ко мне. Может, когда поможешь, — на прощание сказал дядька Коля.

Вася, когда ещё грузил сани дровами, уловив отчётливый запах свежих опилок, высмотрел в сарае новый гроб, белым боком торчавший из-за поленницы.

Услышав хорошо деда, славившегося всегда в округе по столярному ремеслу, мальчик был готов помогать, но сейчас недовольно пробурчал:

— У тебя и без меня цельный дом помощников.

Старик понял его:

— И чё тебе они? Они сами по себе, ты сам по себе.

— Ну да! Сам по себе! Вон тот, мордатый, намедни ни с того ни с сего так звезданул по лбу — и счас в голове гудит, — огрызнулся обидчиво подросток.

Дядька примирительно выдохнул:

— Что ж, и потерпеть иной раз надоть, — и ороговевшими с годами от трудов ладонями пригладил чубок мальчишки.

— Вот уж нет! — задиристо бросил подросток и задышливо выдохнул: — Всё равно отомщу, вот токо придумаю как.

— Не дури! — старик испуганно одёрнул Ваську.

Из дома вышел Тырков, и оба сторожко умолкли.

Полицай сдвинул поленья и молча указал Ваське, чтобы тот садился в возок.

Своего верхового жеребчика полицай привязал длинной уздой к саням, а сам всю дорогу, нечто пришёптывая безостановочно, вёл слепую лошадь до Залесья за короткую тягловую лямку.

К концу дня сумрак окончательно закудрявился, и Васятка при подъезде к дому выпрыгнул из саней. Он видел, как Тырков нервно ткнулся губами в морду лошади. Затем, спешно отвязав жеребчика, вспрыгнул в седло и стремительно ускакал.

Мальчик побросал с саней поленья дров в угол двора. Втащил в избу мешок с картошкой, который колготным хороводом, округлив глаза, обступили девчонки. Он быстро намыл чугун картошки и поставил вариться в топившуюся печь.

Прибежала с улицы мать:

— Дрова-то, сынок, потом надо бы сложить. Много дров-то. Слава Богу, до весны, может, дотянем, — увидела у порога полный мешок. — Он и картох дал? — голос её дрогнул.

И только затем подросток протянул матери тушку зайца и чекушку молока:

— Это тебе.

Разрыдавшуюся навзрыд мать Вася, досадуя на неё, успокоить постарался по-мужски строго:

— Перестань, Наташку разбудишь, да и этих не пугай.

Когда Настя перехватила рогач из рук сына и, упредив его, сама вытянула из печи чугун с дымящейся картошкой, в доме наступила удручённая тишина. Все замерли в ожидании.

Молча и сосредоточенно ели горячую картошку, осторожно сколупывая горячий «мундир» и аккуратно посыпая крошками соли.

— Ешьте, ешьте, досыта ешьте, — говорила детям расчувствовавшаяся мать, сама к еде так и не притронувшись. — Токо не жадуйте, как бы животы не разболелись.

В конце жиденький взвар из травы она всем девочкам забелила, влив каждой в кружку по ложке молока.

Вася укоризненно бросил:

— Это ж токо тебе.

Мать того недовольства не заметила — плеснула ложку молока и ему в кружку.