Эрика задерживалась в детском саду. Полярное сияние всколыхнуло душу до тоски по Индигирке.

…Людмилу отправил в поселок вертолетом. Добрался на базу вездеходом в начале октября. Увезла студентка и варенье из охты, и письмо, мой первый рассказ.

Наталья выгнала Людмилу, выкинула вслед банки с вареньем. А когда прилетел в Райцентр, объявила, что студентка ей все рассказала. Что именно, разъяснений не дала. Подвела черту:

— Собирай чемодан. Поезжай за ней! Сейчас она в аэропорту.

— И уеду! — заявил в пылу.

— А я беременна, — со злой местью объявила жена.

— Что?

Известие о беременности страхом отозвалось в моей душе. На Иньяли понял, что в геологию уже нет хода. Две недели над общей тетрадкой прошли в благодатном состоянии. Поселилась необъяснимая и трагическая тревога. Каждую минуту ждал какого-то чудовищного разрушения в себе, в окружающем мире. Дождался.

— Не надо второго ребенка, — стал умолять Наталью.

— Тебя не спросили, — ехидно довела она меня до бешенства.

— Да! Не спросили! А если бы мы действительно… Что тогда?

— А вы и так! Все знаю!

Утром видел в зале ожидания группу студентов. Улетит Людмила в Якутск с этой группой последним рейсом. Поздний борт. Успею. Верил ей, не в чем упрекнуть. Сгорал от стыда за жену, без извинений не желал отпускать студентку в Киев.

«Мне же надо писать! Я буду теперь писать!» — озарилась душа при взгляде на Людмилу. Встретила приветливо, взгляд похож на опасную бритву, но не было в нем места презрению. Сожаление, усталость и грусть.

— Провожу на самолет. Поговорим.

В зале ожидания тесно от людей. Мы вышли к открытому летному полю. Горы в сахарной пудре снега. За рекой скалистые вершины в тени. Добрый и теплый день. Красота. Жить бы без печали и в радостях.

Она не стала ждать объяснений.

— Спасибо вам за лето, за сказочную осень. Домой еду с чистой совестью, диплом собрала. Жених ждет. Звонила в Киев. Вашу жену понять можно.

— Прости…

— Свадебные фото пришлю. Уезжайте, шеф, не провожайте, — впервые за все время Людмила назвала меня «шефом». Стоит это дорогого.

Уехал в поселок.

Фотографии она прислала к Новому году. Я собрался уже в Корф на Камчатку. До Магадана от Индигирки колымская автотрасса. Двое суток езды в автобусе до Охотского побережья.

На фото Людмила с ироничной улыбкой. «Мол, все в порядке, шеф. Жизнь свою без обмана начинаю строить. Сохранила себя для жениха».

До отъезда с Индигирки в семье не жил. Из барака жена переселилась в новое общежитие. Выделили нам большую комнату.

Полевое снаряжение сгрузил в сарай за домом. Прилетел самолетом из Тебюляха в субботу. Вьючный ящик с полевыми дневниками оставил до понедельника в сарае под замком. Воры искали оружие. Прихватили все. Привез копченого медвежьего мяса. Тайно хранил в сарае мелкашку. Приходили за ней. Забрали все. Судьба.

Бывает же так. Живешь, никому не мешаешь. И вдруг для всех становишься «писателем». Наталья постаралась. Начальство домыслило:

— Развлекался со студенткой, не работал.

— Документов нет в природе. Подстроил кражу. Кто оставляет в сарае вьючный ящик с полевыми дневниками?

В иные времена так не поступал. Очарованный писательством, напрочь забыл о действительности.

Слух о моем вывихе дошел до местного стихотворца. Дубровин писал хорошие стихи. Геологи его уважали. Работал он промывальщиком. Пришел Дубровин в общежитие полевиков с сеткой пузырей.

Наталья с дочерью появилась в дверях, обрадовался. Мельком подумал: «Брошу все… Семья… Любовь».

— Мне нужны деньги, — угрюмо и отчужденно потребовала она.

— Сколько? — достал остатки расчета за полевой сезон.

Ждал, что позовет домой. Не позвала. Предупредила:

— К нам больше не ходи.

Глянула на Дубровина. Презрительно добавила:

— Один стихи пишет, а другой — прозу.

И так ехидно «прозу» произнесла. Стыдно стало и за Дубровина, и себя.

— Стихи у Володи настоящие, — бросил ей расстроенно. — Придет время, будет и проза. А пока, как ты видишь, мужики отдыхают… Не беспокойся за меня.

— Нужен ты мне…

Выгнала Наталья с Индигирки.

Подмерз, пока ждал. Первым появился Ромка. Эрика пропустила сына в зев тяжелой двери, придержав плечом, заступила пяткой торбазов низ двери и порожка.

— Зачем пружина? — услышал Эрику. — Ребенка ушибить запросто.

Ромка выкатился на крылечко медвежонком в шубке, перехватывая перила лестницы, упал в мои руки. Успел шепнуть на ухо:

— Ругать будет, — повис между нами на руках, и мы пошли на край поселка.

— Стыдно, — не вытерпела Эрика. — Девочкам стихи читал. Ухажер. От стыда чуть не сгорела, когда воспитательница рассказала.

— Ну и, — подтянул Ромку на руке. — Повтори нам с матерью, что ты прочитал девочкам?

Ромка хитро посмотрел на мать и прочитал:

Когда Ромка успел запомнить это четверостишье Блока? Читал несколько раз по его просьбе.

— Все правильно, — ухмыльнулся, поддержав Ромку. — Девочкам и надо такие стихи читать.

— Заговорщики…

Эрика уже знала, что еду на месяц в Иркутск. Учебная сессия за третий курс в Политехническом институте. Вызов на сессию получил. Спросил Ромку:

— Что привезти с материка? Завтра уезжаю на месяц.

— Скучать буду, — опечалился Ромка. — Купи велосипед.

— Куплю, — пообещал.

Мечта Ромки известна. Сам бы не додумался. Теперь куплю и привезу.

— Когда вернешься?

Как объяснить мальчишке, когда вернусь с велосипедом?

— А ты каждый выходной загибай пальчик. Загнешь четыре — приеду. Четыре пальчика к ладошке. Понял?

— Понял, — отнял он правую ладошку от материнской руки. Подкинул кулачок до глаз. — Так?

— Так. Каждую неделю загибаешь пальчик. За месяц управлюсь и вернусь.

Эрика закончила побелку и покраску квартиры. Высохнут полы, перейдет без моей помощи. В общаге найдутся помощники. Мы многое знали о себе без слов. Эрика сдержанно попрощалась в коридоре барака. Я вернулся в Управление на берег океана.

Велосипед для Ромки купил в Иркутске. Ровно через месяц вернулся в Магадан. Купить билет на рейс до Мыса Шмидта в Магадане не получилось. Вечерним самолетом улетал знакомый геолог. Он согласился захватить упаковку с велосипедом.

Событие обязано созреть, прежде чем ему случиться. Толкаясь в аэропорту, повстречал улетающего в Москву поэта Пчелкина. Знаком он мне по книгам. Работал поэт на областном радио. Видел его на Чукотке. Прошли в буфет. Мужику нравилась его известность. Заслуженно узнают. Лобастый, ясноглазый и широкий душой, поэт Пчелкин понял без долгих объяснений мои мысли о газете.

— В Хасынской газете нет фотокора. Смогешь?

— Смогу, — заверил. — Вырос с фотоаппаратом в руках.

— Диктуй адрес и данные. Вызов пришлю на экспедицию. До встречи в Хасыне.

Ночью проводил Пчелкина на московский рейс. Утром удачно попал на «грузовик» Полярной авиации. С посадкой в Певеке ИЛ-14 вез груз на Мыс Шмидта.

Рабочий понедельник. Ромка в детском саду, Эрика в Управлении.

Поднялся к экономистам. Встретился на лестнице геолог, с кем отправил упакованный велосипед. Не успел он его передать. Живет в многоэтажном доме рядом с Управлением. Принес велосипед в кабинет геофизиков.

Эрика не ждала. Пуржило в тундре. Из кабинета экономистов на мой зов вышла быстро. Бабы переглянулись. «Предмет вожделения объявился». Рада и Эрика. Видно.

— Ждет велосипед, — тон такой, будто вечером простились.

— Сегодня получит своего «конька-горбунка».

— Привез? — впервые стала заметна в ней нежность. — Вот ключ от квартиры. Отдыхай. Ванну прими. Жди Ромку из садика.

Велосипед в упаковке. Трехколесный. Рассчитал на перспективу. Подростковый. Надувные шины. Подрастет, на двух колесах поедет. Только где? Коридор барака коротковат для езды. В однокомнатной квартире из комнаты в кухню? Летом хорошо кататься по набережной каменистого мыса.

Из мебели в квартире диван да кресло-кровать для Ромки. Мебель имеется в продаже на складах «Военторга». На кухне холодильника нет. Стол и электроплита. Вход в ванную из кухни.

Велосипед блистал никелированной поверхностью, солидно темнел зеленой рамой, благостно издавал запахи машинного масла. Зубчатые покрышки колес тянуло потрогать. Черные, остро пахнущие резиной и детством. Памятен первый велосипед. Мама откладывала с получки отца три месяца, прежде чем купили. В возрасте Ромки поехал впервые на взрослом велосипеде под рамой. Отец ездил на работу на этом велосипеде на Мелькомбинат, где работал грузчиком. Постоянно ждал отца с работы и велосипед.

Плескаться в ванне расхотелось. Привез колбаску, тресковую печень в банках, ветчину и сыр. В Арктике обычные продукты. Накрыл стол, ждал, волновался.

В последнее время в душе творилась неразбериха. Существовал некий притягательный центр. И этим духовным центром являлась Якутия. Из Арктики материк видится на другом конце света. В Заполярье притяжение этого духовного центра ощущалось слабо благодаря удаленности. В Иркутске же власть этого притяжения оказалась сильна. Я как бы забыл там Эрику, постоянно тосковал по жене. Жил в другом измерении, по иным часам и минутам от землян. Без настоящего и прошлого, одним днем. Не воспринимал за реальность потерю семьи. Верилось, на Индигирку вернусь после сессии. Эрику начал «ощущать» в Магадане, когда вырвался из внутренней орбиты этого центра духовного притяжения.

Не без удивления обнаружил, что дело, за которое взялся, бесконечно. И дело это, как неизлечимая тоска, жило во мне и тянуло жизненные соки. Не падкий на вещи и деньги, вдруг обнаружил в себе эгоизм, какой не ожидал. Страдал, но делиться временем ни с кем уже не желал. Эрику и Ромку этот эгоизм не касался. Приятно заботиться о женщине, которую чрезвычайно ценишь. Дорожил и отношениями с Людмилой. Приятно заботиться о Ромке. Родным детям отцовская любовь не досталась. Нашла выход к этому мальчишке.

Ромка от порога бросился в распахнутые руки. В шубейке, лисья подростковая шапка. Глаз не видно. Стащил зубами варежку, поддел козырек. Открылся рыжий чуб, выпуклые глазищи веселого тигренка. Он и походил на тигренка дальневосточного. Шумно сообщил, протягивая к моему лицу кулачок с оттопыренным пятым пальцем.

— Во! Дома мама не позволяла мне носить их в кулачке. Я их в садике сжимал! — обнял меня, а сам потянулся посмотреть в комнату: там стоял «конек-горбунок».

— Куда понес снег. В валенках? — остановила мать Ромку, кинувшегося к велосипеду. — Разденься!

Стянула песцовую шапку, расслабилась станом под распахнутой дубленкой. Оперлась плечом на дверной косяк. Отдыхала после перенапряжения пуржистой улицы. Ходить в пургу приходится в наклон и на ощупь. Пурга разыгралась порядком. Снега на одеждах принесли много. Эрика тоже залюбовалась велосипедом, радовалась за сына. На трех резиновых шинах, на блестящих никелем ободах — спицами к оси, велосипед и вправду смотрелся сказочным «коньком-горбунком». Наполнял каким-то особенным смыслом и светом пустоты углов комнаты.

Принял из ее рук сумку с покупками. Прошел к кухонному столу, сгрузил на стул. Стол занят ужином. Отварить рожки осталось.

Заглянула на кухню. Не выдала удивления накрытому столу. Вернулся. Помог снять дубленку. Подставил ей стул. Стянул плотные в голяшке торбаза. Эрика скрылась за створкой шифоньера и стала переодеваться в домашний халат.

Ромка вкатился на велосипеде в кухню. Задиристо жал пальчиком рычаг велосипедного звонка. Круглая крышка звонка сверкала серебром и тренькала на весь дом.

Из ванной Эрика вышла посвежевшая, с прической. Молодая хозяйка. В общаге не посверкаешь голыми лытками, в тапочках на босую ногу, в халатике. Холодно. Каждый прячется в ракушке условностей.

Тяга к Эрике не искупала губительной тоски по Якутии. За письменным столом обреталось равновесие и наслаждение от осмысленного труда. Пропадала «благодать». Ощущал под собой грешную землю. Усмехался: «Зачем выдумывать? Эрика. Ромка. Грешная жизнь. Пиши».

После ужина Эрика стала укладывать Ромку. Привычный гулять в такое время в общежитии, мальчишка не стал противиться. Покружил на велосипеде в центре зала и уперся колесом в кресло, на котором спит.

Эрика привычно раскинула кресло и застелила бельем. В ванной комнате упруго хлестала из крана струя воды, набиралась ванная. Приготовился уходить в общежитие. Думалось о рукописях на рабочем столе в круге света от настольной лампы. До ломоты в теле желалось покоя, одиночества рядом с океаном. Его звериное дыхание не пугало, наполняло душу силой и особым смыслом. Решил не заходить в общежитие.

Ромка позвал.

— Нагнись, — попросил.

Приподнялся, обхватил кольцом рук шею. Зашептал на ухо:

— Живи у нас. Мы тебя ждали.

Такого участия к себе от Ромки не ожидал. Понимание нужности давило. Хотелось свободы.

В Иркутском Союзе писателей прозаик Дмитрий Сергеев положительно оценил мои «сырые прозаические работы». Будущее предлагало самообразование. Одинокая жизнь и полная отдача сил делу, за которое взялся. Не выбирал судьбу, она меня выбрала.

Не знал, какое место в этой судьбе определено Эрике и Ромке. Замуж Эрика не пойдет. Дочь Александру любил всем сердцем. Второго ребенка от жены Натальи не видел и не знал. Рождение его давило неизвестностью и ответственностью. Угнетала невозможность жить рядом с ними.

В роду отца взрослые любили детей. Внуков у деда много. Все выросли. Всем помощь оказана, совет да любовь дети знали. Кто окажет помощь моим детям? Наталья родителей не помнит. Выросла в интернате. Непримиримость к мнению других в ней от незнания семьи. От незнания примера отношений родителей, любви к братьям и сестрам. Жесткий интернатский характер. Поссорившись, из вредности молчит неделями. Понимал это, когда тянул в ЗАГС. Не желала без любви. Не любила. Верила в хорошего человека.

Говорил с ней о ее проблемах. Просила терпения. Терпел бы и дольше. Полярное сияние в сентябре на реке Иньяли освободило от этого терпения. Любовь осталась и теперь мучила. Терпение требовалось теперь за письменным столом.

В зал пришла Эрика, попросила помочь раскинуть створки дивана. Мужики тащили диван из общежития и с корнем вырвали шурупы, крепящие подвижную спинку.

Поднялся от Ромки. Потянул спинку, вышла из пазов. Стало стыдно за свою безрукость, обидно за Эрику. Отвертка и молоток в хозяйстве нашлись, оставил прежний хозяин, уезжая на материк. Прочно закрепил на шурупах шарниры. Эрика придерживала спинку дивана, дивилась простоте решения проблемы.

— Струны для гардин купила. Володя обещал повесить. Неделю жду…

Лежит картонная упаковка с гардинной струной на узком подоконнике широкого окна. Стекла затянуты пленкой. За окном полярное темное небо. Горячие радиаторы греют комнату жарко. Ковры в рулонах дыбятся в углу. Вешать на стены надо. Без мужских рук не обойтись одинокой женщине. Кого звать? Просила Володю через Валю.

— Застели, пожалуйста. Я в ванную, — подала из шифоньера комплект постельного белья.

«Отдохнул», — подумал с иронией над своими планами расслабиться в ночном кабинете.

Эрика ушла. Позвал из темноты Ромка.

— Ты ей ничего не говори. Не уходи и все. Она очень тебя ждала.

Пальцы мальчика не разжались, пока он глубоко не заснул. Приятно грела душу мысль участия в его «велосипедном счастье».

Мечталось писать хорошо, правдиво, чтобы гордились сыном мама и отец. Думалось о супруге: «Ей-то что до этого?» Презрение Натальи — «прозу пишет» — хранилось в душе. Не выветривалась боль, напоминала при мыслях о жене: «Жить без понимания и нежности нельзя».

Ромка спал счастливый. Веснушки как у матери. Дочь Шуня тоже капелькой в меня.

Поднялся от спящего Ромки. Скинул рубашку. Открыл дверь из кухни в ванную. Эрика сидела в прозрачной воде, вытянув ноги. Роскошные каштановые кудри темнеют влажными кончиками.

Коллеги зло усмехались: «Чего она в тебе нашла?» Женщины проявляли солидарность: «Любовь зла, полюбишь и козла». Намекали на мою малорослость рядом с видной женщиной. Читал в их взглядах одобрение.

Живем на виду. Детский сад на Мысе Шмидта для детей военных и геологов один. Похожие на родителей, дети общались между собой, подражая взрослым. Ромка подражал мне. Я это знал и старался не показывать при мальчишке отрицательных черт. С развитием эгоизма они появились. Раздражительность стала постоянной чертой. Сдерживался с коллегами, давил раздраженность при Эрике и Ромке.

Эрика ценила не за заслуги, а за мужские поступки и простоту в отношениях, за понимание. Чего так не хватало многим мужикам Арктики. Интуитивно ценила человека, а не предмет вожделения. Редкий для женщин взгляд на мужчину. Она поставила себя «правильной по жизни женщиной», а не «самкой» в стаде «арктических быков». Никто и не претендовал «на место» рядом с нею. Мне это «место» предложила судьба. Солидарность женщин Управления понятна. Женщины Арктики общей судьбой связаны. У мужиков судьбы разные. Поэтому неудачников раздражал «увод правильной женщины».

Теперь все жены знали и о велосипеде. Корили мужей за невнимание к родным детям.

— Ромка спит?

— Плескайся. Чего смутилась?

Богом данную женщину грех отвергать.

Эрика притягивала неудержимо. Распахнутый взгляд в обводе золотистых ресниц искрился и манил, испытывал терпение…

— Скучаешь по кабинету? — остудила она мысли. — Иди, я не обижусь.

— С мужем в бане не мылась? В Сибири порядок такой.

— Нет.

— Набаню тебя, — развеселился ее испугом.

Мыл губчатой мочалкой плечи Эрики, размышлял о своей судьбе. Промывая рыжие пряди душем, крепко прожимал их от воды между пальцами.

Мои руки тосковали о нежности. Касались эти руки и других женщин…

Наталья сердито требовала: «Три спину сильнее. Мне не нужны твои телячьи нежности».

Миллионы одиноких женщин мечтают о малости, сдержанной похвале, сердечном слове утешения. Наталья имела мужа и не ценила добрых слов. Нежность — основа отношений.

— Спасибо, теперь выйди.

Вышел на кухню. В зале спит Ромка. Поправил одеяльце. Обратил внимание на сжатый кулачок с оттопыренным пальчиком. Ромке снилась мечта. Во сне он еще ждал велосипед, ждал меня и держал зажатыми четыре пальчика. Позавидовал его счастью. Проснется, велосипед рядом с креслом! Чудо свершилось! Это ли не счастье?

Сели к столу за чай. Пристально всматривался в Эрику. Сравнивал с Натальей. Людмила прошла по жизни мечтой. Мечту подарил случай. Случайностей в жизни не происходит. Людмила не просто так появилась в моем отряде на Индигирке. Неслучайно остались с ней вдвоем на Иньяли. Всякое дело имеет логическое завершение. Искушение верностью — Людмиле. Искушение верностью долгу и делу — мне.

Думалось спокойно. Нежность грела мысли и душу. Рядом с Ромкой мысли получили правильное течение.

— Я что-то не так сделала?

«Все так», — думалось мне.

Мучила неопределенность. Эрика не предполагала о моих планах уехать из Арктики. Забрать ее с Ромкой нет возможности.

— Давай распишемся, — предложил.

— Нет. И дело не в моем росте, если ты думаешь, что я тебя стесняюсь на людях. Отказалась танцевать. Деспот, собственница я, как и мама. У тебя выбора нет. Отравим друг другу жизнь. Не желаю. Из тебя получится писатель. Я верю. У тебя своя жизнь. В ней мне места нет. Искупайся с дороги. Я ванну наполнила.

Согласился принять горячую ванну. Наслаждался упругостью струй из душа и ощущал угрызения совести.

В Иркутске у меня была женщина. Жил с ней до отъезда. Она помогла выбрать велосипед Ромке, проводила к самолету.

Приземлившись в аэропорту Мыса Шмидта, полоса иркутского месяца выпала из памяти. Под душем вспомнилась. Стыдно. «Как я мог забыть о Евгении? Обязательно ушел бы после ужина!»

Новый год встречал в Иркутске. Первого числа в ресторане гостиницы «Интурист» на набережной Ангары. Место знакомое и полюбившееся с первого курса.

Навещали зал для иностранцев в «Интуристе» всегда втроем. Володя Кудинов из Петропавловска-Камчатского, Сергей Бабинов из поселка Черского на арктическом побережье Якутии. Северяне при деньгах.

Официантки нас запомнили. Сочинял им на салфетках стишки. Володя с Серегой кадрили подруг из обслуги ресторана. Мужики щедрые. Я уходил в общежитие учиться, отмахивался от мужиков.

Читал много. Экзамен по иностранному языку сдал чтением своей поэмы на отлично.

Сергей Бабинов учил в школе английский. Пришлось и за друга сдавать немецкий зачет. Взял его зачетную книжку с фотографией и пришел к преподавателю, оценившему мою поэму.

— Ну-с, молодой человек, какое произведение сегодня прочтете за своего друга? — подчеркнул, что все понимает.

— Блока, — предложил для прослушивания поэму «Двенадцать».

— Вы ее знаете? Блок немец по матери. Прекрасно! Прекрасно! — старика тронуло прочтение поэмы до слезливости. — Другу вашему троечка. Мог бы сам прийти. Я ведь не зверь. А вы, молодой человек, утешили старика. Значит, не все так плохо в этом мире, когда геологи пишут поэмы и знают стихи Блока.

Первого января появился в «Интуристе» один. Ночь провел без хмельных напитков. Пришел после полудня, отдохнувший, выспавшийся, в свежей сорочке.

Зал для иностранных граждан за высоким заслоном. Боковые открытые кабинки рядом с эстрадой вдоль стены. Столики свободные. На эстраде инструменты в чехлах. Дым коромыслом вечером. Для порядка взял шампанского. Ел вяло мороженое. Думалось о Наталье. Сессия подходила к завершению. Велико искушение уехать на Индигирку. Ромка ждет велосипед. Обещание помнилось. Билет до Магадана куплен. На велосипед не хватало. Ждал из Певека от приятеля. За день до Нового года получил денежный перевод от товарища по Чаунской тундре Анатолия Коваленко. Крепкое слово и надежность в мужчине в большой цене. Работал с Анатолием давно, «до падения» на Мыс Шмидта с Индигирки.

Хмельных сестер и художника официантка подсадила за столик вечерком. Празднуют скромно, не навязываются с вопросами. Отдыхают люди после ночного столпотворения на площадях Иркутска.

Цена велосипеду известна, деньги оставлены в чемодане общежития.

Накрыл поляну для сестер и художника по-хозяйски. Анатолий прислал вдвое больше, чем было прошено. Предусмотрел друг мои новогодние дни. В геофизическом отряде были с ним не разлей вода.

— Зачем идти в ресторан, если не веселиться?

Художник танцует с женой. Сестра свободна.

Она зовет:

— Северянин? — девица отогнула ворот сорочки под галстуком, убедилась в ее свежести.

Догадаться нетрудно. На ногах ботинки, пошитые из камуса лося.

— А ты официантка? — усмехнулся.

— Откуда знаешь? Работаю в «Ангаре». — Поедем ко мне, — позвала.

После «Интуриста» поехали к Евгении. Так ее звали.

— Возьми меня на Север, — попросила. — Устала.

Путь от Иркутска на Индигирку тянул неудержимо. Помнилось чувство возвращения домой к Наталье. С первого курса летал. В Арктику лететь утомительно долго. Никто меня там не ждал. Тянула к себе Арктика океаном. Ромка помнился из детского сада. В шубке и валеночках рядом. Качается на руках между мной и Эрикой. Цепким звеном судьбы. Далеко над Мысом Дежнева, в глубине космоса, — Северное сияние!

Евгении не понять, почему не хочу жить в Сибири. Не зная Арктики, людей, поживших там хоть год, тоску их по Заполярью не поймешь. Тоска эта вселяется навечно и живет чудом, когда-то свершившимся.

От Иркутска устал. В общежитии института надоело. Мужики улетели. Несколько дней жил у Евгении. Пропадает женщина.

«Квартира. Работа. Союз писателей рядом. Есть с кем дружить. У кого поучиться»… — Евгения предлагала остаться навсегда.

Ожидала Арктика, звала преданностью и любовью женщины. Зачем я Евгении? Зачем она мне?

За день до отъезда купил «велосипед для мальчика Ромки». Подарил Евгении на память колечко. Жалел женщину. Проводила в аэропорт.

— Будто всю жизнь с тобой жила, — сердилась Евгения на слезы. — Ты как кот. Молчишь и мурлычешь свое. Уютно рядом с тобой. Все северяне такие? Обязательно выйду замуж за северянина. Их много через залы ресторана «Ангары» проходит.

Мое прошлое и будущее Евгении неизвестно. Бродягой в памяти остался.

Эрика читала книгу в круге света от высокого торшера, стоявшего на тонкой ножке в изголовьях дивана. Присел на край одеяла. Заждалась. Глаза сердитые. Завернула руку за голову, нащупала выключатель торшера.

— Ложись, — пригласила из темноты.

…Она освободилась от томительного оцепенения и вздрагивала, прильнув головой к плечу. Я был спокоен и жалел о «случившемся». Совесть мучила за иркутскую историю с Евгенией. Не сулил, не обманывал женщину. Погрелись общим костром. Одинок, имею право. Совестно перед Эрикой за доверие, которое не оправдал. Всего не расскажешь.

Деревянный полковничий дом подрагивал от бешенства пурги. Мышкой шуршал в обоях ветерок, проникающий в щели между оконных рам. Гудит за окном воздух. Содрогаются оконные стекла.

Эрика дремала. Задумчиво перебирал ее мягкие волосы.

— Ты уедешь? — тихо спросила.

Рассказал о случайной встрече с поэтом. Вызов на работу в редакцию обещан не раньше весны. Наши дни — остаток января, февраль и март. Решил уехать из Арктики без вызова, если Пчелкин не сдержит слово.

— Хорошо, — согласилась она. — Живи у меня. Холодно в общежитии.