Бензина — нет.

Телефона — нет.

Знакомых поблизости — нет.

Есть немного денег и карта, ей только что дырку в заборе заткнуть. Без банкоматов и терминала — бесполезный кусок пластика.

Заколдованное место, в котором у меня даже секса и того нет. К Строгой идти на поклон за помощью, чувство собственной важности не позволяет.

Соплюха деревенская с красивыми глазами, волосами, жопой, сиськами… Всем она прекрасна! ВСЕМ!!! Придрался бы, но не к чему.

Рр-аа-рр!

Не являйся мне!

Хватит мерещиться!

Уйди!

Колошматя кулаками, ни в чем не повинный, капот, изгоняю образ полураздетой Ясеньки, стекающей своей медовой патокой мне запястье. И губы ее, дурящие и туманящие разум, вышибаю прочь.

Бля! Ну я ж просил, мне не являться. Опять без спроса лезет. Кровь кипит и плавит вены, стоит лишь представить продолжение и Царевну, изгибающуюся дугой на моем члене.

Поимела, как хотела. Страшно меня бесит. Злость буквально в глотке клокочет. Бурлит моя злоба, черным зельем в котле.

Поразительно!

Кончить и съебаться, как — будто так и надо. Получается меня попользовали, как фаллоимитатор, а потом выбросили как презерватив. Кое — кто белогривый охерел в край.

Лезу в салон, чтобы достать футболку, а там, все ведьмой пропахло. Надо же, сколько телок в тачке побывало, никогда их стойкий парфюм не чувствовал. А тут все свое, но ноздри режет. Тащу в себя, нагружаю легкие на разрыв.

Да! Да! Да!

Я принюхиваюсь, и мне сильно нравится. У меня бурный приход экстаза. Если, что это был камень в мой огород и сказано с раздражением.

Распахиваю все двери, чтобы быстрее выветрилось и перестало нравиться. Забытые Яськой кеды, бросаю со всей ненавистью в глубокую колею подле дороги, которую и дорогой не назовешь. Асфальта, тоже, нет. Пыль, грязь и щебенка.

Пизда моим протекторам, днищу и возможно стойкам. Бочина обляпана, будто поучаствовал в ралли Париж — Дакар. Въебал на полной скорости по бездорожью.

Расстроен я. Опечален. Неудовлетворен, мягко сказано. На тачку мне плевать. А на конкретное дрючево от Строгой, вовсе нет. Не попадалось на моем пути бесстрашных и безбашенных, рискнувших сделать из Натана Мерехова дрочера.

Не забуду и не прощу.

Грозовые тучи разбежались. Солнце опустилось ниже и больно режет глаза.

Достаю солнцезащитные очки, а за спиной отчетливо слышится скрип несмазанного колеса. Отдельная пытка, для взвинченных нервов. Лицевые мускулы в зюзю стягивает.

Выпрямляюсь в свой могучий, под два метра, рост. Кладу ладонь козырьком и приглядываюсь сквозь темные стекла авиаторов.

Что это?

Кто это?

Афро тот, который американец. Неграми их запрещено называть, хоть бы не ляпнуть в запале. Но нет.

Чертило подкатывает на велосипеде ближе. Воочию зрю, что он, как шахтер, вымазан угольной пылью.

Э-э-э, друг! Используй вместо угля автозагар, если хочешь выделиться из толпы. Но я бы не советовал. Настоящие мужики косметической херью не балуются. Апасна для здоровья. Их безбожно лупят натуралы, как я.

— Сломался? — он тормозит, спустив одну ногу и дошкрябывает на холостых.

— Вроде, того. Бензин закончился, — суховато долблю.

— Потомушта, машину надо выбирать правильно, а не на эти ваши лупатые фары смотреть, — гогочет, сверкая золотыми зубами на солнце, резко контрастируя с черными разводами на лице. Хлопнув по рулю, предъявляет мне свой транспорт, не скрывая гордости, — Вона, полюбуйся. Сорок лет, а все, как новый.

— Не сомневаюсь, — кратко кивнув, перевожу дух, переваривая местный колорит и их «изюминки».

— А я это, у Ирки Тулубеевой шабашил, уголь кидал, так она деньги моей отдала и политру зажала. Ты мож, знаешь ее, рыжая такая курва, — выдает с ярым негодованием.

Глубоко вдыхаю от вываленной на меня инфы. Безусловно важной, с оговоркой «для него» Мне сильно похрен и на Ирку, и на их траблы. Кто в Бабенках побывал, тот в цирке не смеется.

— До заправки далеко? — небрежно брякаю, раздумывая, на чем и в чем можно привезти бензин.

— Дак это. пешком долго. около часа пилить. У тебя выпить есть? — подкидываю брови, оттягивая очки на, сморщенный в недоумении, лобешник, — Лесик мой бери, канистру на багажник. А я пока тут посторожу, ну и чтоб не скучать, расслаблюсь малеха после работы, — добродушно склабится, приняв меня за кента.

Не стоит, я в вашем кругу асоциальная личность. Отпало желание общаться, прям совсем.

— Предлагаю другой вар. Я тебе две бутылки Х.О. и две штуки наличными. Сгоняй и выручи по-братски.

— Э, нет. Я сегодня так нагонялся ноги не ходют. А че за Х.О? Скока там градусов? — пытливо выспрашивает чумазый «сомелье»

— Много. Канистры все равно нет..- тяну фразочку, и даже не хочу представлять, что сяду на двухколесное уродище с покореженной рамой и облупившейся краской.

— Вот, вы, канечно, городские люди не приспособленные. Берешь две пластмассовые пятилитрухи, вешаешь на руль для баланса. И усе, десять литров бензина в кармане. И по дороге не качает, — выстегивает на одном ровном выдохе.

— Пятилитрухи — это бутылки под воду, — интересуюсь, вдруг мне показалось, и не так понял.

— Ну, они самые. Вон, там на углу мусорка, там их куча валяется. Тока сатри, чтоб целая была, без трещин, а то пока обратно доедешь, весь бензин на трассе оставишь. А он нынче на вес золота. Видал, как цены задрали. Вот потому, я даже зимой на лисопеде езжу. Самое удобное средство передвижение. Жрать не просит.

Бывают ситуации, когда выхода нет. У меня его нет. Ни одной подходящей альтернативы, кроме…

Пересесть с черного, под матовым покрытием кузова, Мерина, на…

Сука!

На паршивого ишака.

Он же, мать твою, развалится подо мной метров через триста. Ковыряться в помойке, разыскивая пластиковую тару — отдельная тема. Не забегаю вперед, остановившись на том, что проблемы нужно решать по мере их поступления.

До мусорки еще доехать надо. Скрипя зубами и педалями.

Иду к багажнику. Пинком из-под низу открываю отсек.

— Нихуясебе! — пролетает над плечом восторженный возглас. Если что, я не допер, что его привело в неописуемый восторг, — Можно, я так сделаю?

— Как? — спрашиваю, не поворачивая головы. Вытягиваю пузатую бутылку коньяка. Две, в одно его рыло, слишком дохуя.

— Пну.

Я кому — то ща как пну в одно место. Лететь будет дальше, чем видит.

— Нет, — отрезаю и хлопаю крышку.

Мужичок морщится, кривится, брезгливо оглядывая бутылку со всех сторон.

— Вот, че ты мне не говори, а лучше самогона еще напитка не придумали. Его закрась шкорлупками от грецких орехов, любой ваш вискарь в горло не полезет, — передергивается, будто уже стопарь самогонки наебнул, но берет мою, как он негласно выразился, отвратительную хуету.

Треплю гриву, прицениваясь к велику. Через нехочу, не буду, но надо, Натан, надо. Полчаса позора, и ты на месте.

— Куда ехать-то? — пальцем маячу по округе, высекая направление. Влево — вправо или вперед.

— До свалки доедешь, а там из деревни одна дорога, не проскочишь. У нас тут че. пять домов, четыре улицы, ток дурак заплутает. А ты, я вижу, не дурак. Умеешь найти подход к людям, — трясет алкашкой и доволен, бля, будто у него не жизнь, а малина. Запираю тачку и ставлю на сигналку, на что следует выразительный протест, — Ты это, открой, давай, открой. Я в салоне посижу, музыку послушаю.

Бегу и падаю, кидать ключи в замке. Делаю вид, что не слышу. Поднимаю, брошенный на щебенке и, не внушающий доверия, чихпых.

Задрав голову к прояснившемуся небу, спрашиваю — За какие грехи оно меня покарало?