А Хэй Фэн... О, Хэй Фэн вырос в Чёрных землях. Его дом стоял в тени старого дуба, где корни пили не воду, а тьму из трещин земли. С малых лет его тянуло к запретному: он крал свитки из храмов, глотал пилюли сомнительных алхимиков, шептал имена древних демонов в круге призыва. Когда засуха пришла в его деревню, он не стал молить духов, а выкопал алтарь забытого бога разрушения и предложил свою кровь в обмен на силу.

Дух ответил. Тёмная ци влилась в тело, как яд в вино: сначала дала власть над тенями, потом — жажду большего. Хэй Фэн покинул родные места, оставив за собой выжженные поля и высохшие колодцы — не от засухи, а от алчности, что высосала жизнь из земли.

Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»

Щёки запылали от прилившей к ним крови, и захотелось спрятаться под подушку. Кажется, этот день приготовил для меня все возможные горести и страдания и не собирался отступать, пока я не выпью до дна полную чашу.

В комнате стало так тихо, словно тут проходил ритуал Пустой Ноты.

— О, небо и девять его отголосков… — Голос мастера Цина потёк ленивой, обволакивающей мелодией, мягкой на слух, но жестокой по смыслу. — Утро в Школе Девяти Напевов началось не с настройки ладов и не с очищения разума, а с метательного оружия.

Он был молод. Для мастера, возглавляющего школу, может быть, даже слишком молод. На лице ни морщинки, чёрные волосы собраны в безупречный пучок, скреплённый простой костяной шпилькой. Но в глазах жила усталость того, кто видел слишком много фальшивых нот и сломанных судеб.

Взгляд мастера скользнул по смятому одеялу, по комнате, задержался на опрокинутой чашке из-под вчерашнего чая, на разбросанных листах с нотами, валяющихся на полу, а потом вернулся и замер на моём лице. Точнее, на волосах.

— Белый иней, — произнёс он тише. В голосе исчезла строгость, уступив место внимательности музыканта, уловившего неверное звучание. — Вчера здесь лежала ночь. А сегодня утро принесло зиму. Что случилось, младшая ученица Шуин?

Рука сама потянулась к прядям и вытащила одну вперёд. Между пальцами скользнули белые как снег волосы. Перед глазами мелькнул обрывок воспоминания, как я кочусь на полу, под кожей вздуваются чёрные вены, а разметавшиеся пряди теряют цвет.

— Попытка… — Слова как будто царапали пересохшее от необходимости врать горло изнутри. — Пыталась призвать духовное оружие. Для участия в Состязаниях. Звук оказался громче, чем я могла выдержать. Простите эту самонадеянную ученица, мастер Цин.

Я сложила руки перед собой в жесте почтения и наклонилась насколько могла низко из того положения, в котором находилась. Надо было бы вскочить с кровати и упасть наставнику в ноги, но сил на это не нашлось. Лоб коснулся шершавой поверхности одеяла, и я замерла, боясь поднять голову. Впрочем, мастер Цин недолго заставлял меня склоняться перед ним.

— Поднимись.

Флейта чуть повернулась в руках наставника. Тёмное дерево, полировка с глубоким, тёплым блеском, тонкие прожилки узора, металлические крепления, кисть из шёлковых шнурков и изящная нефритовая подвеска. Слишком… роскошно.

Сейчас это показалось таким явным, что сердце защемило от боли, и стало невыносимо стыдно за собственную глупость. Очевидно, такой дорогой инструмент не мог принадлежать великому герою. В легендах Кай Синхэ был скромен, ходил в простом, никогда не выпячивал достаток. Эта же вещь буквально кричала о своей дороговизне.

Почему я была так слепа? Почему надежда на помощь застила мне глаза? Почему я поверила слухам, что в нашей сокровищнице хранится вещь, принадлежавшая великому герою? Почему не узнала точно?

— Духовное оружие, значит, — повторил Цин. В его интонации читался упрёк. — Решила выторговать у судьбы лишний шанс? Но стоило ли красть булку, на которую не хватило монет, на глазах у стражей? Лишь тот может спокойно и достойно владеть, у кого хватает сил расплатиться и удержать.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как сырая ткань.

— Нынешние ученики… — Наставник качнул головой, и костяная шпилька тускло блеснула. — …думают: стоит взять одну верную ноту, и небеса прольются золотым дождём. Но небо глухо к голосу алчности. Оно слышит только чистоту… или отчаяние.

Наставник Цин поднёс флейту ближе к глазам, изучая её так, как ювелир изучает драгоценный камень. Он провёл пальцем по металлическому креплению, и я заметила, как на миг сошлись его брови.

— Откуда в комнате младшей ученицы Школы Девяти Напевов взялся такой инструмент? У нас даже приличная тряпка для протирки струн — роскошь. А здесь дерево, которое растёт только в садах бессмертных. Такое не всякому даётся. Такое не носят в рукаве без причины. Особенно тот, кто обделён истинным талантом и хотя бы средним усердием.

Сердце пропустило удар, а требовательный взгляд наставника не оставлял сомнений в том, что от ответа мне уйти не удастся. И лучше пусть это будет ответ, который его удовлетворит.

— Зов был направлен к слишком сильной душе, — выдохнула я полуправду, которая горчила на языке сильнее лекарства. — Я захотела того, на что не имела права. Круг выдержал, тело — нет.

Господин Цин фыркнул, и в этом звуке, так ему несвойственном было всё: растерянность, незнание, что делать дальше, негодование на моё самоуправство и даже беспокойство.

— Может, оно и к лучшему, — наконец, сказал он. — Теперь дурная мысль о Состязаниях отлипнет от твоего разума, как репей от подола.

— Заявка уже подана, — слова вырвались прежде, чем я успела подумать. — И… одобрена.

Мастер Цин замер. Я видела, как дрогнула кисть его руки, сжимающая флейту.

Взгляд наставника вмиг стал тяжелым и давящим. Настолько, что на мгновение напомнил взгляд демона, а мысль о нём вызвала непроизвольную дрожь, которая, конечно, не укрылась от внимательного взора.

Мастер покачал головой, уже мягче, словно воспринял мой испуг на свой счёт.

— Тайком. Разумеется, тайком. Потому что запрет мастера — это ведь всего лишь вежливое наставление для тех, кто спешит в могилу. Которое совершенно необязательно принимать во внимание.

Он сделал шаг ко мне. Подвески на поясе ханьфу мелодично зазвенели.

— На Состязания не выбирают по милости, Шуин. Там выбирают по спискам. А список от нашей школы уже который год… — Губы его тронула горькая усмешка. — …пуст, как чаша для подаяний у храма в дождливый день.

Тёмная флейта в руке мастера смотрелась змеёй, которая вот-вот прекратит притворяться мёртвой и вопьётся в беззащитное запястье. Как же мне хотелось от неё избавиться! Внутри снова начала подниматься волна злости, но пришлось стиснуть зубы и смиренно опустить взор, продолжая слушать выговор.

— Если младшая ученица Шуин совсем не думает о себе, но могла бы подумать о школе. От Школы Девяти Напевов в этом году — один голос. Один. И тот сорванный. И этим сорванным голосом будешь ты, с белыми волосами и неспособная совладать с собственным духовным оружием. Какое пятно позора ляжет на нашу и без того потрёпанную репутацию.

Слова ударили точно в цель. Я ведь, и правда, не задумывалась, что своим поступком опозорю не только себя, что уже было также привычно, как дышать, но и наставника, соучеников, всех мастеров, согласившихся принять участие в судьбах собравшихся под крышей Школы неудачников.

— Другие школы смеются, — продолжал господин Цин ровным тоном, в котором сквозила многолетняя усталость. — Раньше наши ученики играли императорам, разрушали горы звуковой волной. Нынче — играют в придорожных трактирах, чтобы заработать на миску риса и новые струны. Когда-то великие заклинатели… Публика теперь бросает монеты не от восхищения искусством, а чтобы играли погромче, заглушая стук костей в игорном углу.

Я сжала пальцами край одеяла так, что побелели костяшки.

— Всё равно придётся ехать... — Упрямство подняло голову, несмотря на страх. — Иначе…

— Иначе что? — Цин склонил голову к плечу. — Иначе род Линьяо не посмотрит ласково? Иначе пятно позора не смоется? Пятно, ученица Шуин, не оттирают кровью. Кровь только делает его ярче и заметнее.

— Иначе я так и останусь никем, — тихо сказала я. — Позором рода, пустой оболочкой. А если поеду… у меня будет шанс. Или победить. Или…

«Или умереть с достоинством», — договорила я про себя.

— Думаешь, если ступишь на Путь испытаний и упадёшь там замертво, клан скажет: «Она старалась»? Нет, они скажут: «Это та, что опозорила нас перед всеми Серединными землями». — Наставник замолчал, давая мне возможность осознать слова. Но я лишь упрямо сжала губы. — А флейта… — перевёл он тему, не желая спорить. — Если духовный инструмент действительно откликнулся, он может стать лекарством. Ритм упорядочивает хаос. Со временем он выровняет твоё дыхание, упорядочит ци, укрепит меридианы. Музыка лечит. Даже тогда, когда лекарство кажется горьким и само принесло беду из-за неправильного употребления.

Он вернул флейту на одеяло. Бережно и аккуратно. Не представляя, что этот инструмент отравлен насквозь ядом, который никогда не станет лекарством даже в самых незначительных дозах. Каждая прожилка на дереве, каждая шёлковая ниточка подвески, каждый издаваемый ей звук несли только разрушение.

— Значит так, младшая ученица, — спокойствие и холодность вернулась в речь мастера. — Делаем вид, что ночью тишину школы нарушал лишь ветер. Днём делаем вид, что мы всё ещё гордая обитель звука, а не приют для заблудших нот. А Состязания…

Взгляд снова зацепился за мои белые пряди.

— Если уж небеса выстроили перед тобой лестницу из бед, придётся научиться по ней подниматься.

Закончив речь, наставник ещё немного постоял, пытаясь разглядеть в моей фигуре покорность, и хотя я послушно рассматривала зацепки на стареньком одеяле, не поднимая глаз и не говоря ничего поперёк, тяжело вздохнул и вышел. Привычной лёгкости в его шагах не было и в помине. Даже подвески позванивали как-то особенно грустно

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. В тишине, с привкусом мяты на языке и демоновой флейтой на одеяле. Она лежала там безобидно, как обычный музыкальный инструмент, но правда звенела в голове.

И я, наконец, произнесла про себя имя того, кому она принадлежала.

Хэй Фэну. Демону, которого победил Кай Синхэ на горе Схождения Искупительного Пламени. На горе, где пройдут Состязания в честь его великой победы и жертвы во имя спасения мира. Вот только зачем демону туда идти? И что мне делать с этим его желанием?

Мысли закружились в голове, как осенние листья в вихре ветра. Хэй Фэн. Демон. Тот самый, что, согласно легендам, терзал Серединные земли, сеял смерть и разрушение, жаждал поглотить артефакт Нефритовое Сердце Небес и обрести власть над миром. Тот, кого великий Кай Синхэ остановил ценой собственной жизни.

И я призвала его в наш мир.

Холод прополз по спине, словно чьи-то ледяные пальцы провели по позвоночнику. Я обхватила себя руками, но это не помогло согреться. В комнате было тепло, но меня трясло, как в лихорадке.

Что ты наделала?! Глупая, глупая Льньяо Шуин.

Призвала его. Впустила. Позволила ему выжечь свои меридианы, наполнить тело тёмной ци. И самое страшное — ты всё ещё жива. Он не убил тебя сразу, а значит, пустая заклинательница нужна ему. Для чего-то. И это «что-то» ждёт на той самой горе. Или он просто играет и может раздавить в любой момент?

Нужно было действовать. Немедленно.

Я вскочила с кровати, но слишком резко. Голова закружилась, и пришлось схватиться за спинку, чтобы не упасть. В глазах потемнело, и несколько ударов сердца я стояла, не двигаясь, чтобы слабость отступила. Она всё ещё сидела внутри, напоминая, что потеряны все с таким трудом заработанные крохи энергии. Сейчас я была слаба как обычный человек. Нет, даже слабее — как обычный человек, поражённый болезнью.

Отравленная демоном.

Надо закрыться от него… Надо закрыться!

Ритуалы защиты. Заклинания изгнания. Печати отгораживания от злых духов. Подойдёт всё, чему учили в школе, всё, что я читала в свитках, когда искала способ стать сильнее.

Я метнулась к низкому столику, едва не запутавшись в полах собственного ханьфу. Дрожащими пальцами выхватила из ящичка тяжелую, каменную тушечницу и брусок сухой туши, украшенный полустёршимся от времени узором сосны. Внутри всё дрожало от страха и решимости одновременно. Пальцы слушались плохо, словно были чужими. Воды в глиняном сосуде почти не оставалось, и я плеснула её на камень слишком резко. Брызги разлетелись по столешнице, подобно слезам.

Нужно было растереть тушь. Быстрее.

Искусство каллиграфии требовало спокойствия духа и размеренности: плавные круговые движения бруска по камню должны были очищать разум, подготавливая его к касанию кисти. Но сейчас мой разум был похож на птицу в клетке, прутья которой полыхали. Я скребла тушью по камню с такой силой, что слышался противный, режущий слух скрежет, оскверняющий тишину комнаты. Рука дёргалась, вода расплёскивалась, пачкая пальцы в цвет ночи. Жидкость получалась неоднородной, слишком бледной, но времени добиваться густоты и насыщенности, достойной мастера, не было.

— Быстрее... — шептала я, глядя, как мучительно медленно чернеет вода в углублении камня. Губы пересохли, и я облизала их.

Пожалуйста, быстрее...

Наконец, макнув кисть в едва готовую смесь, я поднесла её к рисовой бумаге. Ворс напитался влагой и отяжелел. Кончик кисти дрожал, и я придерживала запястье другой рукой, но это не помогало.

Первый символ лёг на бумагу кривой, расплывающейся линией, потому что тушь была слишком жидкой, а кисть в руке дрожала, словно лист на ветру.

Проклятие! Я закусила губу до боли, чувствуя солоноватый привкус крови. Этого нельзя было допускать — кровь привлекает злых духов, но страх уже взял верх над разумом.

Второй иероглиф вышел чуть лучше, но предательская клякса сорвалась с кончика, исказив священное начертание. Третий...

«Не получится, — прошептал в голове чужой голос, тихий, насмешливый, словно шелест сухих листьев. — Твои попытки, что забор из тростника против наводнения».

Я вздрогнула, и брусок туши с глухим стуком выскользнул из ослабевших пальцев, покатившись по лакированной поверхности. По коже пробежали мурашки, волосы на затылке зашевелились.

Он здесь. Он смотрит. Он внутри меня и видит всё, что я делаю.

— Заткнись, — прошипела я сквозь зубы, не став поднимать упавшее, и продолжила выводить знаки, макая кисть в то скудное подобие чернил, что успела подготовить.

Печать защиты принимала форму. Круг. Я вела линию, стараясь, чтобы она замкнулась ровно. Линии силы. Символы света, отгоняющие тьму. Имена духов-хранителей, которые должны были встать между мной и...

И им.

«Наивная девочка», — голос звучал уже громче, обволакивая разум как дым. В ушах появился лёгкий звон, словно где-то далеко заиграли на гуцине.

Я сжала зубы и дорисовала последний штрих. Печать была готова. Не идеальная, линии дрожали, но она должна сработать. Должна.

Тихий смех в голове доказал обратное.

Но не всё ещё было потеряно!

Оставалось показать печать кому-то. Мастеру Цину. Лекарю Пэю. Тому, у кого хватит сил и знаний наложить её на меня. Кому угодно, кто мог бы помочь изгнать демона, запечатать его, спасти меня от...

От чего? От смерти? Или от чувства вины, если Хэй Фэн сотворит какое-нибудь злодеяние?

Я подняла лист с печатью, держа его за уголки, чтобы не смазать ещё влажные линии. Тушь блестела, кое-где собираясь в капли. Нужно было дать ей высохнуть, но времени не было. Я просто держала лист в руках, боясь выпустить, словно он мог исчезнуть.

За дверью послышались шаги. Шаркающие очень знакомые. Этот неторопливый, размеренный шаг я слышала каждый раз после очередной неудачной попытки развить ци.

Лекарь Пэй.

Сердце ухнуло вниз. Это был шанс. Возможно, единственный.