Кай Синхэ приложил флейту к губам и выдохнул первую ноту. Это был не напев дождя и не боевой марш, а простой, чистый тон, как одинокая звезда на небе. Звук поплыл вперёд, коснулся стен, потолка, пола, множась, преломляясь, умирая и рождаясь вновь. Там, где коридор был прямым и свободным, эхо возвращалось мягко. Там, где притаился поворот или тупик, звук ломался, становился хриплым, словно натыкался на невидимую препону.

Светлый заклинатель шёл вперёд, играя. Каждый его шаг был ступенью мелодии, каждый звук флейты — рукой, ощупывающей невидимые стены. Лабиринт отвечал ему: где‑то в глубине отзывались глухие удары, словно каменные сердца били в такт; из‑под пола тянуло сыростью, за толщей породы чувствовалась энергия артефакта.

Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»

Мы вышли в коридор, держась за руки. И хотя вчера этот жест воспринимался спасительным, сегодня было до ужаса неловко. К тому же теперь между нами было расстояние. Не то чтобы большое, но... другое. Совсем не такое, как тогда, когда я висла на демоне, вцепившись мёртвой хваткой, и прижималась, боялась отпустить даже на мгновение. И не такое, как когда он лежал рядом, чтобы я могла спокойно заснуть. Сейчас я вытянула вперёд руку, касаясь только его пальцев, и то лишь затем, чтобы не наткнуться на стену. Но даже это лёгкое касание отзывалось во всём теле странным трепетом, которого я раньше не знала.

Далеко мы не ушли. Хэй Фэн остановился так внезапно, что я едва не врезалась в него. В темноте послышался спокойный голос, словно не он только что жаловался на проклятие небес:

— Зажги свет.

Я попробовала собрать ци. В груди отозвалось знакомое тепло, потянулось к рукам, но до пальцев не дошло, застряло где-то в локтях, разлилось бесполезной волной. Ничего. Совсем ничего, только противное ощущение пустоты в кончиках пальцев.

— Не получается, — призналась я виновато.

— Ещё раз.

Сосредоточилась сильнее. Представила, как тепло течёт по рукам, как вырывается наружу золотистым роем, как освещает этот проклятый каменный коридор... Ничего. Снова ничего. Только лёгкое покалывание и едва заметное мерцание, которое тут же погасло, не успев разгореться.

Собственная ци была легче в управлении, чем демоническая, но всё равно ничего не выходило. От этого было обидно, в внутри начала зарождаться злость.

— Ещё.

В голосе Хэй Фэна была только спокойная уверенность, что у меня получится. И от этого почему-то захотелось доказать, что я могу. Что я не просто так ношу звание ученицы Школы Девяти Напевов, пусть даже самой младшей. В конце концов, до одержимости я довольно легко зажигала свет.

Третий раз я уже злилась. На эту проклятую темноту, которая давила со всех сторон, на Лабиринт, который словно смеялся над моими жалкими попытками. Толчок вышел резким и злым. Я даже не думала, просто выплеснула наружу всё, что накопилось внутри: обиду, раздражение, странное волнение, от которого никуда было не деться.

Из пальцев брызнул рой светлячков.

Маленькие, золотистые, они разлетелись вокруг, как искры от костра, закружились в воздухе живым хороводом, освещая каменные стены с их неровной рябью, серый пол и тёмную фигуру рядом. Хэй Фэн стоял в двух шагах, чуть прищурившись от неожиданного света, и в уголках его губ пряталось что-то похожее на одобрение.

— Получилось, — выдохнула я с таким облегчением, будто только что прошла ещё одно испытание. Светлячки заплясали веселее, отзываясь на мою радость.

— Молодец, — коротко похвалил Хэй Фэн. — Хотя это странно, что ты пользуешься светлой ци, применяя техники тёмного пути. — Повисло молчание, и за несколько мгновений я успела разволноваться так, что едва снова не пошла хватать демона за рукав, чтобы выяснить, что это значит и насколько всё плохо. — Но возможно, это влияние моей тьмы. Потом разберемся. Теперь съешь пилюлю.

Я послушно запустила руку в рукав, нащупала нужное и вытащила чёрные пилюли, от которых пахло травами и чем-то неуловимо грозовым. Одну положила в рот, остальные вернула на место. Знакомый вкус разлился по языку, тёплой волной ушёл в горло, растёкся по телу, наполняя меридианы силой.

Хэй Фэн тоже достал свою пилюлю и привычным движением отправил в рот. Мой взгляд против воли упал на его запястья, где в прошлый раз виднелись чёрные линии.

Наручи.

Тёмные, из кожи они закрывали всё от запястья и дальше, уходя под рукава ханьфу. Никаких линий под ними, естественно, видно не было.

— А что… там? — спросила я, кивнув на его руки, даже не подумав, стоит ли спрашивать. Любопытство пересилило осторожность. — Я видела... такие линии. Как шрамы. Или как...

Договорить я не успела, потому что воздух вокруг вдруг стал холоднее. Будто из Лабиринта дохнуло зимой. Хэй Фэн замер. Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы, сжимавшие коробочку, побелели на мгновение, прежде чем он убрал её в рукав.

— Не задавай сомнительных вопросов, Светлячок. — Голос его звучал ровно, даже слишком ровно, но за спокойствием чувствовалась сталь. Лезвие, спрятанное в ножны. Пока спрятанное.

Я нахмурилась, но спорить не стала. Только буркнула себе под нос, надеясь, что он не услышит — хотя с его слухом надежда была напрасной:

— А как узнать, какие вопросы сомнительные? Почему нельзя обсуждать музыку?.. Сначала флейта, теперь это…

— Идём, — оборвал Хэй Фэн резче, чем следовало, и зашагал вперёд, не оглядываясь.

Он шёл быстро. Я не отставала, но держалась подальше, не пытаясь сократить разрыв. Казалось, мы оба, не сговариваясь, решили компенсировать недавнюю близость. Между нами теперь было пустое пространство, и я старательно его соблюдала, хотя внутри всё зудело от желания подойти ближе, просто чтобы стена Лабиринта внезапно нас не разделила. Но при свете искр ци этот страх отступил, а смятение внутри осталось.

Светлячки плясали вокруг, послушно следуя за мной. Я крутила их, заставляла то сжиматься в плотный шар, который светил ярче факела, то разлетаться в разные стороны как испуганных мотыльков. Получалось пока неуклюже, рывками, но сам факт, что получалось, что ци снова мне подчинялась, пусть не идеально, грел душу сильнее любых пилюль.

Мысли сами собой, без спросу, свернули к принцу. Интересно, он уже выбрался из Лабиринта? Думаю, да. Он сильный, уверенный, у него огненная ци и твёрдая рука. Он не стал бы метаться по коридорам, биться о стены и кричать от страха. Он просто бросил бы один-единственный взгляд на тень и пошёл дальше. Может, он сейчас как раз выходит к судьям, и все ему рукоплещут.

В груди разлилось тепло. Оно поднималось откуда-то из-под сердца, тёплой волной омывая душу. Это было похоже на первый луч солнца после долгой зимы, когда ещё холодно, но внутри уже знаешь: скоро потеплеет, скоро всё оживёт. Так и со мной. Стоило подумать о Лан Чжуне, и тьма вокруг перестала быть такой пугающей, камни — такими холодными, а тишина — такой гнетущей.

Я чувствовала, как губы сами собой расплываются в совершенно неуместной здесь, в Лабиринте, улыбке.

А может, он тоже сейчас идёт по коридорам. Прямой, уверенный, с огненной ци на ладони. Стены расступаются перед ним, а тени рассеиваются, не смея приблизиться. Он справится. Он обязательно справится. А потом, может быть, когда увидит меня среди участников, снова улыбнётся.

От этой мысли внутри всё затрепетало, будто тысячи маленьких крыльев захлопали разом.

И он наверняка спас Нефритовый Лотос. Жаль, что не меня. Хотя меня ведь он уже спасал от бандитов, а попавших в беду барышень вокруг него очень много. Нельзя завидовать тем, кто нуждается в помощи.

Я представила лицо Лан Чжуна, когда он узнает, что я тоже прошла. Что я не такая уж слабая, что выбралась из Лабиринта. Ну, почти выбралась. С чужой помощью, конечно, но кто об этом узнает? Улыбка стала ещё шире, а в груди ещё потеплело.

— Прекрати, — резко сказал Хэй Фэн, не оборачиваясь. Голос его прозвучал с нотками злости.

— Что? — не поняла я, на мгновение выныривая из мечтаний.

— Думать о своём принце. — Он остановился и обернулся. В свете светлячков его лицо казалось высеченным из белого нефрита: резкие скулы, прямой нос, тонкая линия губ, сжатых в недовольстве. — Я вместе с тобой чувствую этот трепет в груди, а это, знаешь ли, противоестественно. Откуда это томление? Какие ещё бабочки в животе? Что это вообще за чувства такие?

Я вспыхнула. Жар прилил к щекам, к шее, к ушам, а светлячки, словно почувствовав моё состояние, заметались быстрее, закружились в беспокойном танце.

— Ничего я не думаю! — выпалила я, но вышло неубедительно, даже для меня самой. — И вообще... Ты как наставник Цин: «Шуин, не говори лишнего», «Шуин, не думай о глупостях», «Шуин то, Шуин это»! Прекрати говорить о музыке, прекрати думать о принце, прекрати задавать вопросы!.. — передразнила я демона.

Хэй Фэн смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Светлячки плясали между нами, создавая причудливые тени, и мне вдруг показалось, что в глубине его глаз мелькнуло что-то... насмешливое? Или нет? С ним никогда не разберёшь.

— С учётом того, что мастер Цин тебя уже четыре года в ученицах терпит, — произнёс демон, растягивая слова, — за свои страдания он должен был уже вознестись к небожителям. И сидеть сейчас где-нибудь, пить нектар и слушать игру небесных гуциней. А я гораздо менее терпелив, так что лучше тебе послушаться и прекратить думать о принце.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, и закрыла. Он... он что, ревнует? Нет, глупости. Демоны не ревнуют. Просто ему неприятно чувствовать чужие эмоции, вот и всё. Но, вообще-то, его никто не заставлял лезть мне в душу!

А нет, это же я провела ритуал призыва и дала согласие…

Возмущение утихло, но обида осталась. Острая, колючая, она толкала на мелкую месть. И тогда я решила сделать ему кое-что назло. Пусть знает. Пусть чувствует. Раз уж он всё равно лезет в мои мысли.

Я принялась думать о флейтах и музыке.

С ними явно было что-то не так, и хотелось понять, что именно, чтобы при случае можно было немного позлить демона.

Думать было особенно не о чем, кроме выступления на площади. О нем я принялась размышлять. Как мы играли. Вернее, как он играл, а я была лишь инструментом в чужих руках.

Я вспомнила, как поднесла флейту к губам, и вдруг перестала быть собой. Как мои пальцы зажили своей жизнью, легко и быстро порхая над деревянной поверхностью, словно мотыльки над водой. Они бежали по отверстиям, опережая моё дыхание, злость и даже мысли.

Я вспомнила, как воздух сам находил путь, проходя сквозь флейту и превращаясь в звук, в музыку, в победную песнь, от которой у меня внутри рождалась смелость, которой обычно не было.

Я вспомнила, как его пальцы — нет, не его, мои пальцы, но ведомые им — скользили по дереву. Так уверено и точно, как я сама бы вряд ли сумела. Как они знали, куда надавить, когда зажать, в какой момент отпустить, и это знание было совершенным, безупречным, как у мастера, который играл эту мелодию тысячи раз. И как я чувствовала каждое движение где-то глубоко внутри.

И самое странное — сейчас я могла это признать — мне понравилось. Несмотря на злость, несмотря на сопротивление, несмотря на то что я изо всех сил пыталась испортить музыку, — в самой глубине души, было что-то ещё. Удовольствие от того, что тобой управляют так умело и легко, делая частью чего-то большего, чем ты сама.

Нет, с флейтой и музыкой определённо было всё в порядке…

Сейчас в темноте Лабиринта я позволила себе вспомнить выступление во всех деталях. Снова. И снова. И снова. Его воля в моём теле. Его знание в моих пальцах. Его дыхание, совпавшее с моим, когда мы вместе создавали ту самую мелодию...

Хэй Фэн дёрнулся.

Я продолжила.

Флейта в руках. Моё дыхание. Звук, льющийся изнутри. Такой низкий и глубокий, что проникал в самую душу. Тёплое дерево под пальцами, отполированное до блеска. Губы, касающиеся края, чуть влажные...

В какой-то момент я перестаралась.

Я даже не поняла, что именно сделала не так. Просто вдруг темнота сгустилась, погасив половину светлячков. Тёмная ци ударила откуда-то сбоку, швырнув меня к стене, прижала с такой силой, что я вскрикнула и замерла в испуге.

Холод камня пробирал сквозь одежду, заставляя зубы мелко стучать. Но спереди обжигало. Жар исходил от Хэй Фэна, стоявшего в шаге. Слишком близко. Руки он поставил по обе стороны от моей головы, нависая сверху, и этот жар смешивался с ледяным холодом стены, создавая нестерпимый контраст.

Я чувствовала чужое дыхание на своём лице. Горячее, прерывистое, и с тем самым запахом, который уже успела запомнить навсегда: влажная земля после грозы, тёмный мёд и едва уловимая вишнёвая горечь. Запах заполнял лёгкие, словно лишал воздуха, и от этого кружилась голова.

В глазах демона больше не было карего цвета, под которым он прятал свою суть. Сейчас они стали бездонными, чёрными, как тьма Лабиринта, и в этой черноте, в самой глубине, начали разгораться багровые отблески, словно далёкий пожар, что вот-вот вырвется наружу. Я смотрела в них и не могла отвести взгляд, проваливалась, тонула.

Плечи Хэй Фэна напряглись. Голова была чуть наклонена, и я видела, как ходит кадык на его шее, как он сглатывал, сдерживая рвущуюся наружу ярость. Челюсти сжались ещё сильнее. На виске, под кожей, пульсировала тонкая жилка. И этот быстрый, бешеный ритм вторил моему собственному сердцу.

Хэй Фэн сдерживался. Изо всех сил сдерживался, чтобы не сделать то, что хотел. А чего он хотел, я боялась даже думать, но его напряжение чувствовала каждой клеточкой тела. По тому, как вибрировал воздух между нами, по едва уловимой дрожи, что передавалась от его рук, вдавленных по обе стороны от моей головы, по тому, что камень за спиной начал нагреваться от этой сдерживаемой мощи.

Колени задрожали так сильно, что, казалось, ещё мгновение, и я просто сползу по стене на пол. В ушах стоял только звук собственного прерывистого дыхания и его — рваного, как у загнанного зверя.

— Я же сказал, — произнёс он тихо. Голос шёл откуда-то из глубины, из самой тьмы, и от этого звука дрожали не только струны души и колени, но и, кажется, сами камни вокруг. — Не испытывай моего терпения. Не играй в игры, о которых ты понятия не имеешь.

Я сглотнула. Сердце мгновенно взяло разбег. Страх сковал тело и прижал к стене сильнее, чем тёмные ленты его ци, но вместе со страхом пришло что-то ещё. То, чему не находилось названия. То, от чего внутри разливался жар, совсем не похожий на тот, что обжигал, когда я злилась или смущалась. Другой. Глубокий. Опасный.

Демон был так близко. Я чувствовала его запах — влажную землю, тёмный мёд, вишнёвую нотку. Чувствовала силу, исходящую от его тела, такую мощную, что камень за моей спиной больше не был холодным. Видела каждую чёрточку его лица — резкие скулы, прямой нос, губы, которые обычно кривились в ленивой усмешке, но сейчас были сжаты в тонкую линию, почти белую от напряжения. В его бездонных глазах плясали золотистые искры — отражение моих светлячков, которые метались в панике и гасли один за другим, но всё ещё слабо разгоняли мрак.

— Зря ты считаешь, что находишься в безопасности. — Голос его стал тише, глубже, в нём проступили низкие, вибрирующие ноты, от которых у меня волосы на затылке зашевелились. — Из-за того, что я вчера пришёл на твои вопли, записала меня в герои-спасители? Забыла, кто я? Я убивал людей, Светлячок. Сотни. Тысячи. Я видел, как гаснут глаза, как кровь заливает землю, как души кричат, покидая тела. И мне не было жаль. Ни разу. Ни одного.

Он наклонился ещё ближе, и его дыхание мазнуло по моей щеке, а внутри всё сжалось.

— Думаешь, можешь безбоязненно играть с огнём? Ошибаешься, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось такое древнее, такое чудовищное, что сердце пропустило удар. — Ты нужна мне живой, относительно целой и достаточно сильной — и только. Чтобы пройти Лабиринт, чтобы дойти до вершины, чтобы сделать то, ради чего я здесь. Ты для меня — сосуд. Инструмент. Средство. Не больше, чем эта флейта у тебя на поясе. Думаешь, я буду плакать, если инструмент сломается? Я просто не дам этому произойти раньше нужного срока. А потом даже вспоминать не буду.

Он замолчал, и тишина стала невыносимой и очень страшной. Я слышала, как гулко и часто стучит моё сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Воздух между нами загустел настолько, что потребовалось бы стократное усилие, чтобы сдвинуться хоть на волос. Я не пыталась сдвинуться, но хотела отвести взгляд и не смогла. Его глаза, чёрные, бездонные, держали крепче любых оков. Рука непроизвольно дёрнулась, пальцы вцепились в рукав собственного ханьфу, сминая ткань, ища хоть какую-то опору, но опоры не было. Только камень за спиной и Хэй Фэн передо мной. И от него было не убежать и не спрятаться.

— Об остальном заботиться я не обязан. И не хочу. Ни о твоих чувствах, ни о твоих мыслях, ни о том, что ты там себе воображаешь. Я тебе не наставник. Не друг. Не тот, кто будет гладить по голове и утирать слёзы. И уж тем более не тот, с кем стоит шутить. Я — демон, которого ты призвала по своей глупости. И если ты об этом забудешь... я напомню.

Он наклонился ещё ниже. Его лицо оказалось совсем близко. Я видела, как подрагивают ресницы, видела своё собственное отражение в этих чёрных безднах — бледное, испуганное, с распахнутыми в ужасе глазами.

— Смысл моих слов тебе понятен?

Я кивнула. Горло пересохло так, что говорить было невозможно. Язык прилип к нёбу, и пришлось сделать усилие, чтобы просто выдохнуть и нервно облизнуть губы.

Хэй Фэн замер.

Мгновение. Другое. Третье.

В глазах его мелькнуло что-то такое быстрое, что я не успела понять. А потом он простонал. Едва слышно, почти беззвучно, но в тишине Лабиринта этот звук показался ударом гонга. В стоне было столько отчаяния, столько неподдельной муки, что у меня мурашки побежали по спине. Не от страха, от чего-то другого, чему я не знала названия.

Напряжение вдруг спало. Не полностью, но достаточно, чтобы я заметила это. Плечи опустились, а руки дрогнули, будто Хэй Фэн больше не мог удерживать эту позу. Он смотрел на меня, и в глубине чёрных глаз сквозь багровые отблески проступило что-то ещё. Усталость. Такая глубокая и древняя, что у меня перехватило дыхание. И боль. Не та, что причиняют враги, а выношенная годами, вросшая в самую суть.

— Столько лет контроля — и ради чего? Чтобы теперь всё пошло прахом? — выдохнул он, и голос его дрогнул, а в глазах появилась непонятная… просьба? — Это просто ужасно. Невыносимо. Противоестественно. Как ты вообще сама с собой живешь столько лет?

Я моргнула, не понимая. Он не шутил, не играл. Он действительно от чего-то страдал. И страдал из-за меня.

Мысль эта ударила внезапно. Я не понимала до конца, что именно происходит, но видела, что демону больно. И от этого злость вдруг схлынула, оставив после себя только растерянность и странное, щемящее чувство где-то под сердцем.

Контроль? При чём тут контроль? Как я с собой живу? Отлично живу… Он о чём? О том, что я раздражаю его своими мыслями? О том, что ему приходится терпеть моё общество? О чём?

— А... — начала я, чтобы хоть что-то сказать, чтобы разорвать эту странную, тягучую тишину, которая висела между нами. — А сколько лет? Меньше тысячи или больше?

Вопрос был глупый и неуместный, но единственный, который пришёл в голову. И что-то внутри подсказывало, что если промолчу, то демон сделает что-то ужасное, непозволительное. Такое, что только ухудшит эту и без того кошмарную ситуацию, которую я чем-то сама спровоцировала и теперь не понимала, как выбраться.

Хэй Фэн посмотрел на меня так, будто я спросила, не хочет ли он прямо сейчас прыгнуть с обрыва в Бездну. В глазах мелькнуло что-то... обречённое? Или мне показалось?

— Недостаточно, — процедил он сквозь зубы, — чтобы справиться с эмоциями одной девчонки и игнорировать все искушения.

И отошёл. Даже скорее отшатнулся. Резко, как отдёргивают руку, обжёгшись. Отступил на несколько шагов, провёл ладонью по лицу. В свете уцелевших светлячков, которые начали разгораться снова, почувствовав моё состояние, это движение показалось жестом отчаяния. Демон шумно выдохнул, провёл по волосам, заправляя выбившуюся прядь, и отвернулся.

Я стояла у стены, прижав ладони к груди, и пыталась унять сердце, которое колотилось, как обезумевшее. Что это было? Почему он так... Кажется, идея позлить демона была неудачной. Очень, очень неудачной. Но что я сделала? Просто думала о выступлении и флейте. Я просто думала. Просто чувствовала. И вдруг...

Невозможно же не думать и не чувствовать. Точнее, можно, но для этого надо быть мастером Цином и посвятить медитациям пару десятилетий. Или вовсе умереть, но этот вариант Хэй Фэна, очевидно, не устроит, хотя лично мне он начал казаться весьма привлекательным, пусть и выглядел трусостью.

— Начинай играть, — бросил демон. Голос его звучал глухо, но ровно, показывая, что он взял себя в руки и спрятал ту тьму, что только что рвалась наружу.

— Что? — не поняла я, всё ещё не в силах собраться с мыслями.

— На демоновой флейте. — Он кивнул в сторону моего пояса. — Раз у тебя вся голова забита только этими мыслями — играй. Может, хоть это поможет.

Я растерянно посмотрела на инструмент, потом на Хэй Фэна.

— Но... тебе же не нравится. Ты сам говорил, что моя игра — это наказание. Что от неё даже у демонов болят уши.

— Именно сейчас, — голос Хэй Фэна звучал глухо, будто он говорил сквозь зубы, — именно сейчас ужасная музыка будет очень уместна. То, что нужно.

Я хотела спросить почему, но передумала. После тирады ясно стало понятно, что лучше с ним вообще не спорить, а уж тем более, когда он в таком состоянии. Взяла флейту, поднесла к губам. Пальцы легли на отверстия. Было не привычно, потому что чаще я играла на флейтах покороче.

Светлячки, почувствовав моё волнение, заметались, закружились быстрее, освещая каменный коридор, тёмную фигуру впереди, и мои собственные руки, которые слегка дрожали. Я глубоко вдохнула и подула.

Звук вышел жалобный. Тонкий, писклявый и совершенно немузыкальный. Даже не нота, а какой-то предсмертный хрип умирающего комара. Я покосилась на Хэй Фэна, который стоял, не оборачиваясь, но плечи его чуть расслабились. Будто этот ужасный звук был для него лучшей музыкой.

Я продолжила.

Играла я, и правда, отвратительно. Фальшивила на каждом шагу, сбивалась с ритма, который сама же и задавала, промахивалась мимо отверстий, дула то слишком сильно, то слишком слабо. Звуки вылетали из флейты кривые, косые и как будто обиженные. Словно сам инструмент страдал от моего обращения. Но Хэй Фэн молчал. Не оборачивался. Не просил прекратить. Только шёл вперёд, чуть покачивая головой в такт — или не в такт, кто разберёт.

А я играла. Плохо, фальшиво, сбиваясь на каждом переходе, проваливая каждую низкую ноту и захлёбываясь на высоких. И почему-то мне казалось, что именно такой музыки демону сейчас и не хватало. Что этот жалкий писк, эти корявые трели были для него чем-то вроде горького лекарства, неприятного, но необходимого.

Светлячки кружили вокруг, подсвечивая дорогу, и я шла за демоном по бесконечным коридорам Лабиринта, играла на его флейте и думала о том, что первый раз в жизни меня никто не ругает за неверно взятую ноту. И это было… очень непривычно.