Оливия

Я поднимаюсь по лестнице, медленно, как будто проверяя каждую ступень на прочность. Воздух здесь другой более тонкий, почти стерильный, будто зал помыли перед моим приходом. Это вип-зона. Но я в неё не люблю ходить, тут одиноко. Людей почти нет. Музыка доносится приглушённо, как гул из другого мира. Я провожу ладонью по волосам, отбрасывая прядь за ухо, и глубоко вдыхаю. Не пьяна. Ни капли. Но Лукас всё равно двоится перед глазами, потому что не его бы мне хотелось видеть.

Сегодня мой день рождения. Мне двадцать три.

В памяти я всё ещё маленькая девочка в саду, где Грейс учит меня заплетать косы и объясняет, что велосипед — это не просто транспорт, а свобода. Мы играем в принцесс, рисуем мелом солнца на асфальте, мечтаем о платьях. Те моменты, которые я могу с лёгкостью вспомнить, потому что они были священны для меня. Моменты, когда я ощущала себя ребенком. А Рид… Рид смотрит… смотрел на неё, как на последнюю надежду на земле.

Грейс больше не отвечает на мои сообщения. И я не звоню. Но я ускорила передачу опеки над Милли, потому что отец Рида исчез, кто-то должен был остаться рядом с ребёнком. И я молюсь, чтобы исчезновение имело смысл. Потому что если нет — тогда всё, что мы делали, было пустой тратой времени.

А если сегодня мой день рождения, значит, и у НЕГО тоже.

Я подхожу к балкону. Отсюда виден весь танцпол — море тел, пульсирующее под ритм, яркие вспышки. Лукас сидит внизу, всё так же погружённый в экран. Он даже не смотрит в мою сторону. Хорошо. Пусть не смотрит.

Я облокачиваюсь на перила, пальцы впиваются в холодный металл. Сердце колотится не от страха, а от ожидания. Жар поднимается по шее, по спине, будто кожу обжигают изнутри. Дыхание сбивается. Я заставляю себя сделать вдох. Ещё один. И ещё. Я чувствую его ещё до того, как слышу.

— Мне всегда было интересно, падал ли отсюда хоть кто-то.

Голос. Низкий, прорезающий слишком сильную музыку, как нож сквозь шёлк.

Я не оборачиваюсь. Не дрожу. Просто стою.

Но мужчина не сдаётся, он подходит, перекидывает волосы на одну мою сторону, обнажая шею. Тут же ощущаю теплое дыхание у самой кожи. Так близко, что я чувствую, как его губы почти касаются шеи, как будто он вслушивается в пульс, который бьётся под кожей, как будто он знает: если коснётся для нас игра будет окончена.

— Как же ты любишь делать неправильный выбор.

— Уверен, что это я?

Мой голос ровный, как лезвие. Я отшлифовала его за эти три года. Ни тени удивления, ни дрожи. Никто не может застать меня врасплох. Никто. Даже ОН.

Я делаю шаг назад. Он следует за мной, молча. Мы входим в пустую комнату: бархатные стены, приглушённый свет, диван, большое зеркало на всю стену. Его руки исчезают с моих плеч. Теперь я могу обернуться.

И я оборачиваюсь.

Он стоит в полуметре, слишком близко, чтобы дышать свободно, слишком далеко, чтобы коснуться. Но потом сокращает дистанцию. Его пальцы касаются моей щеки слишком легко, почти нежно. Слишком нежно для человека, который собирается меня, если не убить, то уничтожить.

Я отшатываюсь. Ноздри раздуваются. Нет. Больше никогда.

— Не трогай меня.

Боль в боку вспыхивает внезапно, острая. Я приподнимаю руку, будто поправляю платье, но пальцы дрожат. Он замечает. Его взгляд падает на мою талию, задерживается. Лицо становится задумчивым, почти… обеспокоенным. Почти…

— Тебе повезло, что я тут одна. Я же сказала, убирайся, или натравлю на тебя псов.

— Ты не одна. Забыла о своём муже?

Уголки его губ вздрагивают. Это не улыбка. Не издёвка. Это оскал, тихий, сдержанный, но полный намерения. Он делает шаг вперёд и хватает меня за талию. Движение очень быстрое, хищное. Спина врезается в стену. Я бью его коленом в живот.

Он принимает удар. И сжимает меня сильнее.

— У меня есть подарок.

— Отпусти меня.

Господи… внутри всё тает. Я растекаюсь по его рукам, как воск, как глина в ладонях гончара. Три года тренировок, три года контроля — и всё рушится за одно прикосновение. Я считаю про себя: раз, два, три, четыре, пять… пытаюсь выровнять дыхание, остановить этот позорный внутренний трепет.

Тупое сердце. Тупое тело. Тупая, падкая душа.

Он проводит носом по скуле, вдыхает — глубоко, как будто ищет в моём запахе ответ. Его губы почти касаются моих. На миллиметр, не больше. Но я чувствую тепло, влажность, дрожь, которую он скрывает. Мы дышим одним и тем же воздухом, и это уже поцелуй. Запретный. Разрушительный. Почти…

— Отпусти.

— Расскажи мне о своей слабости, Оливия. Как уничтожить тебя?

— Не смей произносить моё имя.

Не смей. Потому что, когда он говорит его, мир сжимается до одного звука. Всё внутри отзывается: вены, кости, дыхание. Это больно. И прекрасно. Но больно…

— Хорошо, — он шепчет. — Но подарок подарить можно?

Он поднимает меня. И мои ноги, предатели до мозга костей, обвивают его талию. Сжимаются. Как будто просят остаться. Его лоб упирается в мой. Мы не целуемся. Мы не можем. Но дыхание сливается. Горячее, прерывистое, почти молящее. Я чувствую, как его сердце бьётся в такт моему, как пальцы впиваются в мои ягодицы.

— Ты в безопасности, — говорит он, почти лаская своим голосом. — Но твой папочка… девочка Бестия… прямо сейчас уже не в безопасности.

Мой отец. Мы готовились к этому. Даже если он не лжёт, сейчас это неважно. Потому что я уже получила всё, что нужно…

Наследство — моё. Бизнес — мой. Он не может его ни забрать, ни остановить. Корни слишком глубоки. Слишком крепки. Убьёт отца — я возьму дело в свои руки. Убьёт меня — заступит Лукас. А если и он падёт… ну, есть ещё мама. Хотя, честно говоря, лучше бы кто-нибудь другой. Но это уже детали. Планы — они как паутина: даже если рвутся, всегда остаётся нить, за которую можно уцепиться.

— Это твой подарок? — хмыкаю я и резко хватаю его за волосы, оттягивая голову назад, чтобы разорвать это проклятое притяжение.

Его глаза затуманены. От всего сразу: ярости, желания, боли… и чего-то, что я не смею назвать. Что нельзя назвать, не рискуя сойти с ума.

— А тебе мало?

Я смеюсь. Громко, резко, почти истерично. Затылок ударяется о стену, но я даже не чувствую. Просто смеюсь, пока в горле не появляется привкус металла. Я прикусила свою губу.

— О да, мне мало. Это вообще ничего не значит. Ну и что? Ты спросил, что меня по-настоящему сломает? Что убьёт? Что сотрёт в пыль?

Я отпускаю его волосы. Ноги опускаются на пол. Поднимаюсь на носки.

Теперь я сама веду игру. Медленно провожу носом по линии его скулы, вдыхаю запах кожи, дыма и чего-то неуловимо личного… Его запаха. Прикусываю мочку уха. Не больно, но достаточно, чтобы он вздрогнул. Пальцы снова зарываются в его волосы, затем перехожу к губам. Его дыхание сбивается. Он молчит, но тело говорит за него: напряжённое, горячее, готовое рухнуть на колени или ворваться внутрь. Если я позволю. Если мы позволим…

Мы не целуемся. Но его губы дрожат в сантиметре от моих. Мы оба знаем: стоит коснуться — и всё, что мы строили, рухнет. Слишком много лжи. Слишком много крови. Но слишком много правды в этом дыхании, в этом жаре, в этом зверином, голом желании, которое не умеет ни врать, ни прятаться.

Вот она — эта проклятая грань. Где ненависть становится поцелуем, а любовь оружием. Вот он Райан Пирс. Просто мужчина, который знает, как вывернуть мою душу наизнанку, не прикоснувшись ни к чему, кроме моего имени.

— Умри. И тогда я погибну.

Рывок — резкий, злой. Его голова ударяется о стекло. Оно лопается с тонким, почти музыкальным звоном. Осколки дрожат, но не падают. Я отскакиваю назад, встаю на безопасном расстоянии и смотрю, как он медленно проводит ладонью по лбу, смахивая кровь. И улыбается.

Улыбается.

Вот тебе и рыжик, да?

— Значит, твоё слабое место — я?

— Да. И я не стану это скрывать. Хочешь уничтожить меня? Отважься умереть.

Я разворачиваюсь. Сердце бьётся так, будто пытается вырваться из груди. Я заставляю его замолчать. Выталкиваю из себя каждый всплеск: гнев, боль, тоску, жажду. Всё, что делает меня уязвимой.

За спиной слышу его голос, тихий, почти ласковый:

— С днём рождения, Оливия.

Я не оборачиваюсь, но повторяю его интонацию. Делаю её прежней, любящей и нежной…

— С днём рождения, Райан.

И ухожу. За дверью: музыка, люди, мир. Но внутри меня только тишина. Та самая, которая остаётся после того, как ты в последний раз целуешь того, кого ненавидишь больше всего на свете.

А в горле вкус его дыхания. И больше ничего не имеет значения.

Глупое, глупое сердце.