Образование Могольской империи.

В начале XVI в. Индия являла собой картину политической раздробленности. На Декане в процессе распада некогда крупного и могущественного государственного образования — Бахманидского султаната возникли несколько более мелких государств. Наиболее значительным из них был Биджапур, где в 1490 г. власть захватила династия Адил-шахи.

В том же году в Ахмаднагаре пришли к власти Низам-шахи, а в Бераре — Имад-шахи. Несколько позднее, в 1512 г., династия Кутб-шахи стала править в Голконде. Бахманидские султаны сохраняли за собой лишь небольшую часть своих прежних владений — Бидар, где в 1525 г., после бегства в Биджапур Калимуллы, последнего бахманидского султана, укрепилась династия Барид-шахи. Между образовавшимися султанатами Декана происходила постоянная борьба, в которой принимало участие южноиндийское государство Виджаянагар, многолетний соперник Бахманидского султаната.

Политическая раздробленность была характерна, возможно, в еще большей степени для Северной Индии. Ареной борьбы враждующих сил в конце XV — начале XVI в. была Бенгалия. Здесь вслед за гибелью в 1442 г. последнего правителя индусской династии, раджи Ганеша, установили свою власть мусульмане Илиас-шахи. Значительным влиянием пользовались рабы-военачальники — абиссинцы, своеволие которых было причиной постоянных неурядиц и анархии. Некоторая стабильность наступила после захвата власти Сайидом Хусейн-шахом (1493–1519), который подчинил себе ряд территорий в результате войн с Ориссой и Ассамом.

В Кашмире правила мусульманская династия, основанная еще в XIV в. Шах-мирзой, вступившим на престол под именем Шамс уд-Дин-шаха. В начале XVI в. Кашмир, как и ранее, оставался в значительной мере изолированным от других частей Северной Индии, что определило ряд специфических черт его развития.

Богатая земледельческая область Малва находилась с 30-х годов XV в. под властью династии тюрков-хильджи, подчинивших себе местных раджпутских князей. Однако именно раджпуты в лице князя Мевара раны Санграм Сингха (Рана Санга, 1509–1528) покончили с правлением Хильджей, нанеся поражение и взяв в плен последнего султана, Махмуда II (1510–1531), слабого и не отличавшегося воинскими способностями. Воспользовавшись этим, Малву захватил правитель Гуджарата из династии Ахмад-шахи, или Танк, Бахадур-шах (1526–1537).

Рис. 5. Индия в XVI в.

«Заповедником» индусского феодализма была Раджпутана (Раджастхан). Здесь существовало одновременно несколько княжеств, где правили князья из различных раджпутских кланов. Самым могущественным из княжеств был Мевар, правители которого из клана сесодия в XV в. вели войны с соседними государствами — султанатами Малвы и Гуджарата. В начале XVI в. при Ране Санге был одержан ряд побед над мусульманскими правителями этих областей. Раджпутские воины Раны успешно сражались также против войска, посланного против Мевара последним султаном Дели — Ибрахим-шахом Лоди.

Делийский султанат в начале XVI в. оставался одним из значительных государств Северной Индии, хотя пределы его были несопоставимо скромнее, чем прежде, в XIV в., когда они охватывали значительную часть полуострова Индостан. Султанат теперь включал Панджаб, область Дели и двуречье Ганга и Джамны. Правившие здесь султаны из афганской династии Лоди предпринимали усилия к расширению своих владений. Сикандар-шах Лоди (1489–1517) подчинил себе Джаунпур и Бихар, достигнув пределов Бенгалии, привел в повиновение многих мятежных афганских и других военачальников-эмиров. Он заложил крепость Агру, ставшую позднее, во второй половине XVI в., блистательным городом, столицей Могольской империи.

Агра служила Сикандару базой наступательных и карательных действий против мелких раджпутских и других феодальных владетелей в Гвалияре, Коле, Биане, Итаве, Дхолпуре.

Однако часы истории уже отсчитывали последние годы правления делийских султанов. В 1517 г. на престол вступил сын Сикандар-шаха Ибрахим-шах Лоди (1517–1526). Это было время, когда могущество афганских эмиров, непосредственной опоры предшественников Ибрахима — Бахлул-шаха и Сикандар-шаха, достигло своего апогея. Афганцы расселились по Северной Индии (в частности, в ряде округов современного Уттар-Прадеша и в Панджабе) задолго до описываемых событий. С их реальной силой считались их же ставленники-султаны.

Основатель династии Лоди Бахлул-шах (1451–1489) был вынужден свято чтить традиции племенного быта афганцев, отказывался от пышности при дворе, скромно питался, никогда во время аудиенций знати не садился на трон, а опускался на ковер и сидел рядом со своими подданными. Его внук Ибрахим-шах был молод и решителен. Он бросил вызов афганской знати, своим соплеменникам и родичам, отказавшись от «демократических» традиций патриархальной организации и быта афганцев в пользу принципов монархической власти. Пышной коронацией было отмечено его вступление на трон. В ответ на непомерные притязания афганских военачальников-эмиров он заявлял, что у падишаха нет родственников, а есть только подданные.

Многие эмиры и вельможи стали жертвами его политики, направленной на укрепление власти государя и приведшей к серьезному конфликту между султаном и афганской знатью. Мятежи некоторых представителей этой знати ставили своей целью возвести на трон брата ненавистного Ибрахим-шаха. Популярность султана не возросла и в результате предпринятого им похода против «язычника» Раны Санги, правителя Мевара. Афганские эмиры Ибрахим-шаха — Доулат-хан и Алам-хан Лоди, движимые ненавистью к заносчивому султану, вступили в переписку с установившим свою власть в Кабуле тимуридом Захир ад-Дином Мухаммедом Бабуром, призывая его избавить знать от тирании Ибрахим-шаха и обещая ему свою поддержку и легкую победу.

Отец Бабура, Омар Шейх-мирза — правитель Ферганы, был известен тем, что покровительствовал ученым и поэтам. В кругу их рос и воспитывался будущий завоеватель Индии, основатель династии Моголов. Объявленный после смерти отца (1494 г.) правителем Ферганы, Бабур столкнулся с другими тимуридами, в частности с правителем Мавераннахра Султан Ахмад-мирзой и правителем Ташкента Султан Махмуд-ханом, посягавшими на власть в Фергане. Бабур, в свою очередь, стремился овладеть Самаркандом, самым значительным городом Средней Азии, некогда столицей Тимура. В 1497 г. он на короткое время (100 дней) захватил этот город, но вскоре оставил его, опасаясь за свое ферганское владение.

В 1500 г. Бабур вновь овладел Самаркандом. Однако уже в следующем, 1501 г. против города двинул свои войска Шейбани-хан, глава кочевых узбеков, появившихся в Средней Азии из сибирских областей Тобол и Тара. В апреле 1501 г. в местности Сери-Пул произошла битва, в которой Бабур потерпел жестокое поражение. Судьбу битвы решила примененная Шейбани-ханом тактика тулгама, т. е. охвата флангов противника с последующим ударом в тыл. Бабур укрылся за стенами Самарканда. Четыре месяца продолжалась осада города. Начался голод. Бабур покинул его. Самаркандом овладел Шейбани-хан. Вскоре была потеряна и Фергана; обескровленная долгими войнами, она стала довольно легкой добычей Шейбани-хана, покорившего весь Мавераннахр. Бабур, «подобно шахматному королю, передвигавшемуся с одного квадрата в другой», направлялся на восток и в 1504 г. овладел тимуридским уделом с г. Кабул, крупным торговым центром на пути из Индии в Среднюю Азию и Иран.

Тем временем в Средней Азии продолжал укрепляться Шейбани-хан, посягавший на Хорезм. Обороной его руководил Чин Суфи, наместник правившего в Герате тимурида Султана Хусейна. Хорезм вместе с его главным городом Ургенчем был покорен Шейбани-ханом. После его походов на Меймен и Фараб (Хорасан) нависла угроза над Гератом. В мае 1505 г. по призыву Султана Хусейна Бабур выступил с войском из Кабула против Шейбани-хана. Однако внезапная смерть Султана Хусейна и несогласие между тимуридами и хорасанскими эмирами обрекли на неудачу попытку создания коалиции против Шейбани-хана. Бабур вернулся в Кабул (май 1507 г.), дабы, как говорят историки, восстановить там порядок и наказать мятежников. Это позволило Шейбани-хану к весне следующего года шаг за шагом овладеть всеми бывшими владениями Султана Хусейна, в том числе Гератом. Таким образом, последнее крупное тимуридское государство было уничтожено.

В начале правления Бабура в Кабульском уделе большинство из 14 туманов (здесь — округов) ему фактически не подчинялось и не платило податей. Другие, однако, поставляли ему наемников-нукеров; это были племена мехмандов, юсуфзаев и гигиани. Со временем Бабуру подчинились и многие племена области Кабула. Они поступили к нему на службу и принимали участие в его военных предприятиях.

Отчаявшись взять реванш в Средней Азии, Бабур устремил свои взоры на Восток — на Индию. Сам Бабур откровенно писал в своей книге «Бабур-наме», что после взятия Кабула (1504/05 г.) был одержим «мечтой завладеть Хиндустаном» и его богатствами. К тому же Панджаб и часть Северной Индии, некогда завоеванные его предком Тимуром, он рассматривал как законное владение тимуридов.

С 1518/19 по 1526 г. войска Бабура пять раз преодолевали Хайберский проход и вторгались в Индию, грабя ее богатые города и плодородные земледельческие долины.

Пятый поход оказался роковым для Ибрахим-шаха Лоди. Войско Бабура, состоявшее из набранных в Средней Азии джагатаев, барласов, джелаиров и афганцев, выступило в поход в ноябре 1525 г. и прокладывало себе путь к Дели по Панджабо-Харьянской равнине — плодородной аллювиальной низменности, тянущейся, словно коридор, к востоку и сливающейся с равниной Ганга. В Панджабе к нему примкнули хохары и некоторые другие этно-кастовые группы. Здесь неожиданно оказал ему сопротивление наместник Лахора Доулат-хан, когда-то обращавшийся к нему за помощью. Но, потерпев поражение, он признал свою зависимость от Бабура. Панджаб оказался относительно легкой добычей, поскольку пять рек, давших название самой области («Панджаб» — перс. «Пятиречье»), в зимний сезон мелели и во многих местах их было легко перейти вброд.

Оснащенность войск Бабура по тем временам мощной артиллерией (находившейся под началом турецких военачальников и пушкарей) давала им немалые преимущества перед индийскими войсками, практически не использовавшими ее. Удачно была применена им и унаследованная от монголов фланговая тактика при мощном ударе в тыл и лоб противника.

Решающее сражение с силами делийского султана Ибрахим-шаха Лоди произошло 21 апреля 1526 г. при Панипате. Несмотря на численное превосходство, войско султана Дели (оно насчитывало, по одним данным, 100 тыс., по другим — 40 тыс.) было наголову разбито 12-тысячным войском Бабура. Из пушек Бабура было сделано несколько метких выстрелов, после чего отряды Бабура окружили Ибрахим-шаха, осыпая его градом стрел. Десятки тысяч людей остались на поле сражения. «Великий господь, по своей воле и благоволению, — писал Бабур, — сделал легким для нас это трудное дело; столь многочисленное войско он в полдня сровнял с землей». Бежавших противников воины Бабура преследовали, сбрасывали с коней. Среди множества трупов опознали Ибрахим-шаха. Его отрубленная голова была доставлена Бабуру. Путь на Дели был открыт. Так завершилась история одного из значительных государств средневековой Индии — Делийского султаната, и была основана династия Моголов, правившая в Индии вплоть до установления колониального господства.

Угрозу для власти новоявленного владетеля представляли афганские военачальники восточных областей Северной Индии — Бихара и Бенгалии. Против них было послано войско во главе с Хумаюном, старшим сыном Бабура. При его появлении отряды двух знатных афганцев — Наср-хана Лохани и Мааруфа Фармули рассеялись. Границы владений Бабура простирались теперь с запада на восток от р. Атток до Бихара.

Еще большую опасность представляли раджпуты. Могущественный Рана Санга, правитель Мевара, доброжелательно настроенный к Бабуру до Панипата и видевший в нем противовес Ибрахим-шаху Лоди, стал его главным противником после Панипата. Завоевание Бабуром Калпи, Дхолпура и Бианы были зловещим симптомом его имперских тенденций. В марте 1527 г. при Кхануа между Раной и Бабуром произошло сражение. Несмотря на численное превосходство, войска Раны и его союзников потерпели поражение. Еще несколько поражений, нанесенных Бабуром раджпутским военачальникам, положили конец притязаниям князей-раджпутов на политическое преобладание в Северной Индии.

Вслед за этим в 1529 г. были разгромлены силы Махмуда Лоди, ставшего во главе коалиции афганских эмиров. Затем города по берегам Ганга — Аллахабад, Варанаси, Гхазипур — оказались под властью Бабура. Его войсками был занят Бихар. Силы султана Бенгалии Нусрат-шаха пришли на помощь афганцам, но на берегу р. Гхогра были разбиты и рассеяны Бабуром (6 мая 1529 г.).

Большая часть Северной Индии, включая практически всю долину Ганга, оказалась под его властью. Завоеванные земли Бабур раздавал своим сподвижникам-военачальникам и приближенным. В основном это были джагатаи, тюрки, узбеки, а также афганцы, пришедшие с ним в Индию из Кабула. Однако значительная часть их вскоре покинула Индию и ушла обратно в Афганистан, довольствуясь захваченной добычей. Оставшиеся в Индии и получившие в качестве ваджха (пожалования) города и округа-паргана должны были с каждого лакха (100 тыс.) дохода выставлять сотню всадников. Возможно, ваджхи были пожалованиями типа тимуридского союргала, получившего широкое распространение в XV в. в Иране, Средней Азии и Афганистане, т. е. военным леном — наследственным и обеленным в налоговом отношении служебным владением. Сам Бабур не называет эти пожалования-ваджхи специальным термином. Однако его внучка Гульбадан-бегум в своем сочинении «Хумаюн-наме» называет их джагиром.

Всего три года продолжалось правление Бабура, сделавшего своей ставкой Агру, тогда — небольшую крепость к юго-востоку от Дели. Согласно утвердившейся в науке точке зрения, он был больше полководцем-завоевателем, чем государственным деятелем. Тем не менее, как человек, получивший хорошее, традиционное в высших слоях мусульманской конфессии образование, он проявлял незаурядный интерес к вопросам политической теории и государственного управления. Свои взгляды, в духе шариатских установлений, Бабур изложил в стихотворном произведении — трактате «Мубайин», написанном, как и его знаменитые мемуары «Бабур-наме», на джагатайском языке.

Перед смертью (1530 г.) Бабур разделил свои владения между сыновьями. Хиндустан достался старшему — Хумаюну, которому, согласно воле отца, должны были подчиняться младшие братья, получившие Панджаб, Кабул и Кандагар. В их лице Хумаюн видел не столько помощников и союзников, сколько соперников. Храбрый полководец, Хумаюн не был сильным администратором. Будучи знатоком и любителем персидской поэзии, он облекал свои идеи по организации управления в весьма фантастические и поэтизированные образы, например, учредил четыре ведомства: ведомство огня (т. е. военное ведомство); ведомство воды, уполномоченное обеспечивать орошение дворцовых садов и следить за винными запасами в дворцовых кладовых; ведомство земли, которое должно было заниматься налогами, а также управлением коронными землями-халиса; наконец, ведомство воздуха, которому поручались дела, связанные с мусульманским духовенством, придворными поэтами и историографами.

Афганская оппозиция Моголам потерпела в свое время поражение, как считают, в частности, из-за измены клана суров и их вождя Шер-хана (первое имя — Фарид). Он был сыном Кахана Сура, одного из афганских эмиров делийского султана Ибрахим-шаха Лоди, и в течение некоторого времени держал от него джагир в Сасараме (Южный Бихар). Шер-хан некоторое время управлял джагиром своего отца. Позднее, когда джагиром завладели его сводные братья, он покинул Сасарам и некоторое время служил Бахар-хану Лохани, правителю Бихара. После победы Бабура при Панипате Шер-хан поступил на службу к Бабуру, что помогло ему вернуть отцовский джагир. Однако он не был слишком верным подданным первого могольского правителя и в 1530 г., в год смерти Бабура, овладел крепостью Чунар, которую в 1531 г. осадил Хумаюн, заставивший Шер-хана признать свое поражение. Но едва Хумаюн покинул Бихар, как Шер стал вновь помышлять об укреплении своего положения на востоке Северной Индии, чему послужила его решительная победа в 1534 г. при Сураджгархе над султаном Бенгалии Махмуд-шахом и поддерживавшими его афганцами-лохани. Южный Бихар оказался под его нераздельной властью. Вслед за этим Шер вторгся в Бенгалию, и Махмуд-шах передал ему несколько округов и уплатил крупную сумму денег. Сплотив вокруг себя много афганских военачальников, он овладел фактически всей Бенгалией вместе с ее столицей г. Гаур (1533 г.).

Это не могло не встревожить Хумаюна, с полным основанием видевшего в Шере угрозу собственной власти. Предприняв поход в Бенгалию, Хумаюн взял Гаур, заставив Шера уйти в горную крепость Рохтас. После девятимесячного пребывания в Гауре Хумаюн покинул Бенгалию. Тем временем он успел захватить важные города на р. Ганг — Варанаси и Джаунпур и разграбил долину реки вплоть до Канауджа. 27 июня 1539 г. Шер совершил внезапное нападение на лагерь двигавшегося вдоль южного берега Ганга войска Хумаюна. Хумаюн бежал, оставив свою армию. Шер-хан в конце того же года короновался под именем Шер-шаха Сура (1540–1545).

Рис. 6. Индия во второй половине XVII — начале XVIII в.

Попытка Хумаюна в следующем году вернуть себе царство не имела успеха. В битве при Канаудже весной 1540 г. вновь собранное войско Могола было разгромлено. Все попытки Хумаюна обрести союзников и подчинить себе некоторых мелких владетелей в Синде и Раджпутане были безрезультатны. Отчаявшись, Хумаюн ушел в Кандагар. Преследуемый военачальниками Шер-шаха, Хумаюн оставил и этот край и бежал в Иран.

Все пять лет недолговечного правления в Северной Индии Шер-шаха прошли в бесконечных войнах, в результате которых были завоеваны Панджаб и Синд на северо-западе, Гвалияр и Малва — в Центральной Индии, а также имевшие стратегическое значение города-крепости Аджмер, Джодхпур, Читор и другие в Раджпутане. Шер из маловлиятельного, малоизвестного военачальника-афганца (напомним, что о нем практически ничего не пишет в своем труде Бабур, довольно подробно рассказывающий о ряде крупных представителей военной знати, афганцах и индусах) превратился в могущественного правителя. И хотя он опирался, прежде всего, на своих сородичей из племени сур, созданное им государство не было племенным образованием. Шер-шах был не только воином, но и способным администратором. Правда, сведения о задуманных и, видимо, частично осуществленных им реформах сохранились лишь в исторических трудах, написанных после его смерти, во второй половине XVI — начале XVII в. Это сочинения его друга Хасан Али-хана и историков Аббас-хана Сарвани и Абдаллаха.

В целях упорядочения налогообложения и изъятия налогов он назначил в административные единицы-округа, известные с более ранних времен как паргана, строго определенный штат чиновников — амина, шикдара и двух каркунов. Последние должны были вести налоговую документацию не только на фарси (персидском языке), но и на хинди, доступном представителям низших звеньев налоговой администрации на уровне старост деревень. Несколько паргана (иногда до нескольких десятков) составляли область-сабу под началом шикдар-и шикдаран. Впоследствии при Моголах эта административная единица сохранилась и составила подразделение субы, или провинции.

Налоги должны были определяться в соответствии с возделываемой площадью; за единицу обложения был взят джариб, а система такого обложения именовалась джарибана. Государственный налог со всех облагаемых земель должен был равняться 1/3-1/4 валового урожая. Выплата его производилась в деньгах или в натуре, в зависимости от желания самого налогоплательщика. Сумма платежей и сведения о форме их выплаты вносились в специальные документы — кабулият (перс., букв. «соглашение») или патта (хинди, букв. «документ»).

Чиновники должны были при изъятии налога учитывать потери в урожае от стихийных и прочих бедствий. Деревенские старосты были ответственны не только за своевременный и полный сбор налогов, но и за по обеспечение порядка, вплоть до розыска преступников. Тем самым они вполне органично включались в систему государственной администрации в качестве ее низшего звена.

Реформа была разработана «не знавшим себе равных в делах управления» чиновником Ахмад-ханом Таги с помощью «способных и ученых брахманов», писал Хасан Али-хан. Утверждая умеренные налоги, Шер-шах преследовал, естественно, интересы государства. По словам историка Абдаллаха, он не раз призывал своих чиновников и приближенных не чинить насилий и произвола; он не только взывал к их совести, но и грозил казнью тем, кто не хотел внимать его словам. «Если я нанесу обиду крестьянам, — говорил он, — они разорятся; тогда разорится государство и понадобится время, чтобы оно вновь стало процветать».

На укрепление центральной власти были направлены и другие реформы. Не имея возможности упразднить систему земельных пожалований, Шер-шах осуществлял отдельные меры по ограничению злоупотреблений пожалованных лиц, а именно восстановление забытой в XV в. своеобразной инспекции — практики клеймения лошадей служилых и военачальников. Налаживание коммуникаций путем строительства дорог и караван-сараев служило как укреплению государства, так и развитию торговли. Последнему должны были немало способствовать выпуск большого количества серебряных монет и отмена дорожных пошлин. Центром государства Шер-шаха был Дели. Здесь им была сооружена в добавление к уже существовавшим или пришедшим в упадок укреплениям крепость, ставшая впоследствии известной как Цурана-кила («Старая крепость»). Она построена близ берега р. Джамна, на месте, где, согласно преданиям, находилась Индрапрастха, легендарный город «Махабхараты», а позднее — ставка Хумаюна Динпанах, разрушенная Шер-шахом вместе с сооруженным там семиэтажным дворцом Могола. В крепостной стене, тянувшейся на 2 км, было заложено несколько ворот. В пределах крепости находилась мечеть с грандиозным залом для молитв и пятью подковообразными арками. В дни Шер-шаха Дели был большим городом, простираясь с севера на юг не менее чем на 15–16 км.

Случайность при штурме раджпутской крепости Каланджар в Бунделкханде в 1545 г. прервала карьеру Шер-шаха, погибшего в результате взрыва бомб от попавшего в них рикошетом снаряда, выпущенного в стан врагов его собственными артиллеристами.

Его сын Джелал-хан короновался под именем Ислам-шаха (1545–1554). Он направил свои усилия на обуздание мятежных афганских вождей и независимого пенджабского племени гакхаров, а также на укрепление западных границ своих владений в Кашмире. Его смерть стала сигналом к началу кровопролитных войн между афганскими военачальниками, возводившими на трон то одного, то другого претендента. Распри между ними помогли Хумаюну, поддерживаемому иранским шахом, разбить войско Сикандар-шаха Сура и в 1555 г. вновь завладеть Дели и Агрой. Однако победа была омрачена тем, что у Хумаюна объявился новый соперник — опытный военачальник, индус из торговой касты Хему, считавший себя приближенным одного из правителей — Суров. Их враждебность не успела вылиться в военное столкновение, так как Хумаюн внезапно умер: в январе 1556 г. он разбился, упав с мраморной лестницы в своей библиотеке в Дели. Его приближенные в военном лагере в Каланпуре (Панджаб) совершили церемонию возведения на престол его тринадцатилетнего сына Акбара, которому Хумаюн в свое время передал в наместничество Панджаб. Опекуном Акбара был прославленный военачальник и поэт Байрам-хан.

В это время к Дели направлялся с 50-тысячным войском Хему. Взяв город, он объявил себя раджей Викрамадитьей. Акбар и Байрам-хан выступили против него. Им удалось захватить высланную вперед и оторвавшуюся от основного войскового контингента артиллерию Хему и стать лагерем под Панипатом. Здесь произошло еще одно сражение, решившее судьбу Северной Индии. 5 ноября 1556 г. пятитысячный строй боевых слонов Хему, которых даже в период нехватки кормов кормили рисом, маслом и сахаром, потеснил могольскую конницу; фланги войска Акбара оказались смятыми. С большим трудом удалось организовать контратаку, которая вызвала замешательство в войске противника. Раненный стрелой в глаз, Хему упал со слона. Это произвело еще большее смятение в войске, обратившемся в бегство. Хему был схвачен, доставлен в лагерь Акбара и убит. Войска Акбара вошли в Дели.

Влияние Байрам-хана возросло непомерно. Это вызвало недовольство придворных Акбара. В прошлом подданный иранского шаха, позднее верой и правдой служивший Бабуру и Хумаюну, а теперь Акбару, Байрам-хан был шиитом и покровительствовал шиитам, что оскорбляло других приближенных к трону лиц, исповедовавших суннизм, и суннитское духовенство.

Самоуправством и деспотизмом Байрам-хана тяготился и Акбар, который под влиянием знати в 1560 г., будучи уже семнадцатилетним юношей, объявил о своем желании править самостоятельно. Байрам-хану было предписано отправиться в Мекку, по дороге куда он был убит (1561 г.). Дела управления пришли в расстройство из-за борьбы соперничавших групп, в которой принимали участие пользовавшиеся влиянием при дворе мать и кормилица Акбара. Однако вскоре ему удалось взять в свои руки бразды правления и обуздать своеволие непокорных придворных.

Акбар и его реформы.

Власть Акбара (1556–1605) первоначально фактически не выходила за пределы двуречья Ганга и Джамны и области Дели-Агра. Однако еще в период регентства Байрам-хана были завоеваны Гвалияр, Аджмер, Джаунпур, Малва. Позднее без боя подчинился Акбару раджа Амбера. Его сын и внук (в будущем знаменитый полководец Акбара Ман Сингх) были приняты на службу к падишаху. В 60-х годах были завоеваны раджпутские княжества Гондваны и сильные крепости Читор и Рантхамбхор в Раджпутане.

В отношении раджпутских князей Акбар проводил дальновидную политику, обеспечивавшую их поддержку. В этом он видел способ не только укрепления своих военных сил, но и создания определенного противовеса влиянию тюркской, в частности джагатайской и узбекской знати. Акбар обещал раджпутам (и неукоснительно выполнял свое обещание) неприкосновенность их храмов и освобождение от джизьи (подушного налога с иноверцев в мусульманском государстве). Раджпутские князья, сохраняя свои владения, должны были со своими войсками участвовать в военных предприятиях падишаха, однако на них не распространялся практикуемый Акбаром вслед за Шер-шахом обычай клеймения лошадей.

Предоставлялись раджпутам и некоторые другие привилегии, например, право входа вооруженными в зал аудиенций или приемов (диван-и ом).

С некоторыми раджпутскими князьями путем браков были установлены родственные отношения, скреплявшие их союз с могольским падишахом. Такая политика вызывала недовольство знатных мусульман при дворе и стала причиной мятежа полководца Асаф-хана, победителя раджпутов Гондваны. Почти одновременно, в 1563 г., начался мятеж в Панджабе. Мятежные силы объединились и, взяв Лахор, объявили падишахом младшего брата Акбара, находившегося в Кабуле. Их поддержали мирзы («принцы»), как называли некоторых военачальников-узбеков из Самбхала. Только в 1567 г. мятеж, угрожавший власти Акбара, был подавлен. Мирзы бежали в Гуджарат, где правил последний отпрыск династии Ахмад-шахи, или Танк, Музаффар III. Гуджарат, не славившийся своим земледельческим производством, был богатейшей областью Индии благодаря множеству портов вдоль прибрежной его части, игравших большую роль и в международной, и в каботажной торговле. Здесь процветали многие города, превратившиеся также и в центры ремесленного производства, в частности хлопкоткачества.

Еще в 1534 г. отец Акбара Хумаюн нанес поражение гуджаратскому султану Бахадур-шаху (1526–1537) и занял его столицу Ахмадабад. Оставив здесь в качестве наместника своего брата Аскари, Хумаюн ушел в Агру. Заручившись поддержкой португальцев, Бахадур-шах сумел вернуть Гуджарат. Однако вскоре, коварно обманутый франгами, как называли всех европейцев, в том числе португальцев, Бахадур-шах был убит ими (1537 г.). Обстановка была такова, что Хумаюн не мог вновь утвердиться в Гуджарате, и здесь восстановила свою власть династия Ахмад-шахи, хотя правившие после Бахадура султаны не пользовались реальной властью.

В 1572 г. Акбар вторгся в Гуджарат. Музаффар-шах III выразил ему свою покорность, за что ему было назначено пожизненное содержание. Акбар оказался лицом к лицу с португальцами, обосновавшимися на западном побережье Индии. Ему удалось заключить с португальцами договор, гарантировавший безопасность индийских паломников-мусульман, отправлявшихся в Мекку. Продолжая завоевания, Акбар в 1574–1576 гг. подчинил своей власти Бенгалию, находившуюся дотоле во власти афганских вождей. Один из них, Давуд, чеканил монету и приказал читать хутбу с упоминанием своего имени. Он владел Ориссой, частью Бенгалии и Бихара, однако в борьбе с Акбаром потерял большую часть своего государства, сохранив за собой лишь Ориссу. Последняя была завоевана могольским войском в 1592 г. Зависимость Бенгалии и Ориссы от могольского падишаха оставалась в значительной мере номинальной. С этих областей поступали налоги, однако точная фиксация их размеров отсутствовала. Многие местные феодальные владетели-индусы и афганские вожди практически сохраняли свою независимость.

Государство Акбара включало на востоке Бенгалию и Ориссу, на западе простиралось до Кабула и Кандагара. На севере в него входил Кашмир, на северо-западе — Синд, откуда могольские войска вторгались в Белуджистан, хотя власть Моголов здесь никогда не была реальной. К югу от владений Акбара располагались мусульманские султанаты Хандеш, Бидар, Ахмаднагар, Биджапур и Голконда. Угрожая вторжением, Акбар добился того, что правитель Хандеша, обладавший мощной, имевшей важное стратегическое значение крепостью Асиргарх, признал свою зависимость от могольского падишаха. В 1595 г. были посланы войска под командованием знаменитого полководца Абдур-Рахима, имевшего титул хан-и ханан, и принца Мурада, которые осадили город-крепость Ахмаднагар. На выручку вышло войско из Биджапура, но объединенным силам Биджапура и Ахмаднагара на р. Годавари, при Супе, был нанесен мощный удар могольской армией (1597 г.).

В августе 1600 г. штурмом был взят осажденный Ахмаднагар, однако большая часть султаната осталась во владении представителя местной династии.

Незадолго до этого Акбар лично во главе своего войска направился к Бурханпуру и захватил этот город, после чего осадил Асиргарх (1599 г.). Более года продолжалась блокада Асиргарха. Голод и вспыхнувшая эпидемия заставили его защитников капитулировать (январь 1601 г.). Один из принцев — Даниял был назначен наместником Акбара в завоеванных на Декане землях.

Свою столицу Акбар перенес сначала в Агру, затем в 37 км от нее он основал город-крепость Фатехпур-Сикри, которая стала его новой резиденцией.

Основным направлением внутренней политики Акбара было укрепление власти падишаха. В этом Акбара поддержал его друг и крупный государственный деятель Абул-Фазл Аллами, идеолог сильной власти, хорошо знакомый с мусульманскими и индусскими политическими теориями. Развивая свои взгляды на государственную власть в соответствии с мусульманской юридической доктриной ишраки, он обращался также к принципам древнеиндийских политической науки и правоведческих школ. Власть монарха, по Абул-Фазлу, «исходит как сияние от бога, подобно солнечному лучу». Истинным монархом он считал того, кто руководствуется принципами разума и всеобщего блага, создает всем своим подданным безотносительно их религиозной принадлежности благоприятные условия для мирной жизни. Ради этого он даже может изменять существующие устои и законы. Таким «совершенным руководителем или наставником» (муршид-и камил) Абул-Фазл считал Акбара, обладателя высоких моральных качеств.

Акбар, по словам Абул-Фазла, уделял много внимания управлению государством. Ему представлялись все дела, имеющие отношение к крупным назначениям, пожалованиям, налогам; особый день отводился для судопроизводства. Злом, подрывавшим власть монарха, Акбар считал своеволие и мятежность подданных. Дабы покончить с этим, он задумал лишить эмиров и прочих представителей военной знати источников их влияния и богатства, а именно обусловленных службой земельных владений — джагиров. Последний термин при Акбаре в официальных документах и историографии вытеснил бытовавшие ранее термины икта (при делийских султанах) и паргана (при Бабуре), коими обозначали земельные пожалования знати, обязанной служить государю. Вместо джагиров служилые, согласно падишахскому указу от 1574 г., должны были получать денежное жалованье, а налоги с деревень и округов передавались откупщикам-куруриям (от «крор», букв. «десять миллионов»), которые должны были посылать их в падишахскую казну, подобно налогам с земель халисе (коронные земли). Откупщики, в большинстве своем индусы, торговцы и ростовщики, получая право на сбор налогов, произвольно увеличивали их ставки, тем самым разоряя крестьян. Однако в условиях недостаточно развитых денежных отношений казна, даже получая от откупщиков крупные залоговые суммы, не могла обеспечить служилым регулярного поступления жалованья, которое к тому же не было эквивалентно доходу от джагира. Острое недовольство бывших джагирдаров и их мятежи вынудили Акбара отказаться от реформы и вернуться к старой системе пожалований.

Однако он решил упорядочить ее, с тем чтобы джагирдары-военачальники содержали наемные войсковые контингенты, по численности соответствующие доходу с пожалованной территории. С этой целью он, как и Шер-шах, сделал обязательным клеймение коней при инспекциях наемных отрядов джагирдаров в установленные сроки. Джагирдары уже не могли обмениваться конями на время инспекции. Кони должны были по своим физическим данным соответствовать принятым нормативам. И все же при инспекциях нередко обнаруживалось, что джагирдары содержали отряды, не соответствовавшие их доходу. Виновные в этом лишались джагиров или подвергались другим наказаниям.

Численностью наемного отряда определялся мансаб (ранг) джагирдара. В соответствии с введенной Акбаром системой мансабдарства — ранжированной структурой, включавшей как военных, так и лиц, занятых в административной системе, — все служилые разделялись на три категории. Обладателями высших мансабов — «10 тысяч», «8 тысяч» и «7 тысяч» — были принцы крови. Следующую группу представляли мансабдары, имевшие чин от «5 тысяч» до «200» (так, их было 412 человек); их именовали эмирами. Подавляющее большинство мансабдаров (1400 человек) имели мансабы от «150» до «10».

Постоянный разрыв между номинальным и реальным числом воинов на службе джагирдаров вынудил ввести понятия зат («чин») и савар («всадник»), первое из которых являлось личным чином должностного лица, а последнее, которое всегда было ниже зата, указывало на реальное число набираемых всадников. Жалование (размер джагира) определялось с учетом и зата, и савара.

Ряд изменений был внесен в существовавшую практику налогообложения. В большинстве областей налог переводился в денежную форму. Эта реформа, исходившая, прежде всего, из интересов государственного фиска, осуществлялась с учетом складывавшейся если не повсеместно, то во всяком случае в округах больших городов рыночной ситуации. Но даже здесь денежный налог оказывался обременительным для землевладельцев и, ввергая их в сферу товарно-денежных отношений, приводил к установлению зависимости от купцов-перекупщиков и ростовщиков.

Одновременно вводился ряд правил, направленных на упорядочение налоговой системы и сбора налога. Размер его ставился в зависимость от категории земельного участка. С земель, возделываемых из года в год (поладж), он составлял 1/3 урожая, с лежащих один-три года под паром (чачар) и вновь возделанной целины (банджар) налог был значительно ниже. В зависимости от выбора налогоплательщика размер налога устанавливался тогда, когда урожай стоял на корню, или после сбора урожая, или путем обмера полей. Учитывая злоупотребления чиновников при обмере полей, производившемся с помощью веревки, которую можно было в мокром состоянии удлинить или, высушив, укоротить, Акбар приказал использовать бамбуковый шест, скрепленный железными кольцами. При обложении учитывались урожайность последних 10 лет и рыночная стоимость земледельческих продуктов.

Налог был весьма обременительным, и его нередко собирали с помощью войска. За многими налогоплательщиками числились недоимки. Неоднократно издавались падишахские указы, прежде всего, в интересах фиска, о выдаче из казны земледельцам займов-такави для покупки семян, скота и «всего, что необходимо для земледельца».

Покровительствуя торговле, важному источнику доходов государства, Акбар издал ряд указов об унификации системы мер и весов, а также денежных единиц со стандартным содержанием золота и серебра. Интересам развития торговли служила и деятельность по строительству дорог и караван-сараев.

В правление Акбара политическая раздробленность предыдущего периода исчезла. Это произошло, однако, не потому, что в обществе появились социально-экономические и другие предпосылки к централизации, а благодаря военным успехам Акбара в его завоевательных войнах. Централизации препятствовали не только различия в уровнях развития отдельных регионов, недостаточно высокий уровень межрегиональных экономических связей, но и огромное многообразие социально-культурных традиций, основанных на различных религиозных системах, прежде всего, индуизме и исламе. Преодоление этого дезинтегрирующего фактора виделось Акбару и Абул-Фазлу в ослаблении конфессиональной разобщенности подданных империи, в религиозном синкретизме, способном обеспечить падишаху поддержку его немусульманских подданных и в то же время оградить его от чрезмерного влияния высшего мусульманского духовенства.

Принципом религиозной политики провозглашался сульх-и кул («всеобщий мир»), подразумевающий мирные отношения между последователями всех религий, за которыми в равной мере признавалась истинность. Религиозные взгляды Акбара и Абул-Фазла обнаруживают сильное влияние мистических течений в исламе (суфизм) и индуизме (бхакти), хотя они и остались чужды их эгалитарным идеалам. Своим духовным наставником Акбар выбрал шейха (главу) суфийского ордена чиштийя, известного некогда своими связями с демократической средой и отличавшегося от рада других суфийских орденов (в частности, накшбандийа) большей веротерпимостью.

Уже в 1563 г. Акбар отменил дававшую казне большой доход джизью с паломников-индусов, а вскоре вообще упразднил этот подушный налог со всех иноверцев. Столкнувшись с неодобрением мусульманского духовенства, он восстановил джизью и повторно отменил лишь в начале 80-х годов.

В соответствии со своими религиозными исканиями в 1575 г. в столице Фатехпур-Сикри Акбар учредил Ибадат-хане («Молитвенный дом»), предназначенный для религиозных диспутов. Поначалу они происходили между последователями различных мусульманских толков, но несогласие между ними заставило Акбара усомниться в истинности исламских догм. Принимавший участие в диспутах падишах претендовал на соединение в своем лице светской и духовной власти, власти падишаха и имама. Согласно изданному мазхару (заявление, декларация), подписанному, добровольно или по принуждению, многими мусульманскими улемами двора, Акбар как обладатель верховной светской власти признавался муд-жтахидом, т. е. высшим авторитетом в делах, относящихся к религии и религиозным законам.

В Ибадат-хане с 1578 г. начали приглашать приверженцев других религий. По словам Абул-Фазла, здесь собирались сунниты, шииты, суфии, брахманы, джайны, зороастрийцы, иудаисты, христиане. Возглавлявший одну из трех миссий иезуитов ко двору Акбара Монсеррате описал подробно придворную жизнь и быт, политические и другие происходившие в столице события. С 1580 г. Акбар стал появляться на официальных приемах с кастовым знаком на лбу, со шнурами, украшенными драгоценными камнями, на кистях рук, как это было принято у брахманов. Тогда же, в знак уважения религиозных чувств индусов, он запретил убой коров и употребление в пищу говядины. При дворе отмечались индуистские праздники. Вместо мусульманского лунного календаря был введен солнечный, принятый у индусов и христиан. Яростного противника Акбар встретил в лице главы суфийского ордена накшбандийа Ахмада Сирхинди, выступавшего с проповедью мусульманского пуританизма — очищения ислама от «ереси», «новшеств» (бидат), т. е. позднейших по отношению к кораническому исламу и его практике философских, этических, обрядовых и других элементов, которые среди индийских мусульман имели своим источником местные быт и культуру. Среди противников религиозной политики Акбара был также историк Бадауни.

В том же году представители мусульманской ортодоксии — улемы издали фетву (религиозное предписание), объявляющую Акбара еретиком, недостойным управлять мусульманским государством и поэтому низложенным. Под знамена ортодоксии встали также многие мятежные феодалы Панджаба и Бенгалии, объявив о своей приверженности младшему, сводному брату Акбара, его наместнику в Кабуле Мухаммаду Хакиму (1581 г.).

Акбар с трудом подавил восстание, которое, однако, не поколебало его убежденности в истинности избранной им политики религиозного синкретизма. В 1582 г. при дворе была торжественно провозглашена дин-и иллахи («божественная религия»), эклектически соединившая в себе положения различных религиозных учений, не имевшая, однако, ни своей мифологии, ни священного писания. Не получив сколько-нибудь широкого распространения, дин-и иллахи оставалась своеобразным братством, в которое вошла часть придворных, а позднее, после смерти Акбара, превратилась в небольшую секту.

Религиозный синкретизм Акбара был не только элементом его политики укрепления и централизации феодальной деспотии, но и частью происходившего в Индии на протяжении ряда столетий синтеза различных культурных традиций индуизма и ислама. Сам ислам постепенно приспосабливался к древним обычаям страны, что проявилось, в частности, в восприятии элементов кастовой структуры и появлении мусульманских каст.

Утопичность концепции религиозного единения предопределила неудачу религиозной политики Акбара, отражавшей весьма прогрессивную тенденцию к сближению и преодолению разобщенности различных конфессий.

Социальные и политические конфликты в империи Акбара выливались преимущественно в форму религиозного сектантства. Много последователей имела все еще секта мессианцев-махдистов. Разгром их Ислам-шахом Суром лишь ослабил, но не искоренил деятельность секты, в которую кроме простонародья входили также лица духовного звания, шейхи, тесно связанные с городской средой.

Среди мусульман-афганцев получил поддержку Баязид Ансари, «старец света» (пир роушан), человек из народа. Роушаниты, его последователи, оказывали вооруженное сопротивление карательным походам падишахских военачальников. В бою с ними погиб легендарный полководец и приближенный Акбара, индус раджа Бир Бал, с именем которого связано множество легенд и преданий, блестящих образцов народного творчества. После смерти Акбара движение роушанитов вновь оживает. Подробнее о движении роушанитов рассказано в седьмой главе. Широкое распространение получило социокультурное явление бхакти (букв. «любовь», «преданность»). Проповедники и последователи бхакти отвергали религиозную обрядность и миссию священнослужителей как посредников между богом-абсолютом и человеком. Постижение бога, слияние с ним, в чем виделась цель человеческого существования, объявлялись доступными всем, безотносительно происхождения и положения в обществе, путем любви и личного служения богу, перед которым все равны. В течении бхакти нашли отражение как социальные, так и этические и эстетические взгляды различных общественных слоев, но, прежде всего, укрепившегося торгово-ремесленного городского населения, недовольного низким статусом в кастовой иерархии индуизма. В отрицании бхактами кастовой иерархии видится социальный протест против феодальных порядков, а в проповедовавшейся ими идее единого бога — тенденция к преодолению конфессиональной разобщенности торгово-ремесленного населения и к созданию городского сословия.

Близки и понятны в широких слоях были не только идеи, но и форма изложения бхактийских учений на живых разговорных языках, использование поэтических образов, близких народной поэзии и навеянных жизнью народа — ремесленников, торговцев, крестьян.

В бхакти следует видеть не только проявление социального протеста, но и результат взаимовлияния и взаимодействия на индийской почве индусской и мусульманской культур, местного и привнесенного мусульманскими мигрантами цивилизационных субстратов.

С проповедью мистических идей бхакти в период правления Акбара выступили Чайтанья в Бенгалии, Даду — в Раджастхане, Экнатх — в Махараштре и др. Большое социально-политическое звучание приобрел сикхизм в Панджабе. Его первым проповедником и основателем был гуру («учитель») Нанак (1469–1539), испытавший на себе влияние известного поэта-бхакта XV в. Кабира. Вера в бога, учил Нанак, снимает с человека «позор рождения» в низкой касте и возвышает нищих и убогих. Богохульниками называл он священнослужителей-брахманов, которые «ежедневно вкушают запретный плод лжи, и при этом они еще поучают других, объясняя, что есть истина, а что — ложь; сами заблудшие, они вводят в заблуждение тех, кто идет за ними по их пути».

В гимнах сикских гуру, пение которых (киртан шабад) считалось способом выражения любви к богу, прославлялся личный труд на благо всех; угодным всевышнему объявлялся «домохозяин», занятый «делом». Это было вызовом не только праздной знати, но и призывавшим к уходу от мирских дел святошам.

При гуру Амардасе (1552–1574), современнике Акбара, сикхи были весьма многочисленны и делали богатые подношения своему «учителю». Амардас купил в пенджабском городе Амритсар землю и соорудил большой, считавшийся священным пруд, вокруг которого селились «ученики». Преемник Амардаса Рамдас (1574–1581) вел себя как настоящий правитель и не случайно был прозван сача падишах («истинный падишах»). Его агенты-лшсаиды собирали огромные пожертвования и проповедовали сикхизм. При следующем гуру, Арджуне (1581–1606), пожертвования фактически превратились в налог-десятину, а масанды — в сборщиков его. Можно сказать, что процесс феодализации сектантской верхушки сикхов завершился еще в XVI в. Однако сектантская идеология и организация сикхов определили их оппозиционность Моголам. Попытки властей собрать с сикхов налоги не имели успеха, а после смерти Акбара сикхские гуру открыто поддерживали выступления против падишахов.

17 октября 1605 г. Акбар скончался. Возможно, что его смерть была ускорена гибелью его верного друга Абул-Фазла. Он был убит в 1601 г. по дороге в Дели из Декана по наущению старшего сына Акбара — Салима. Принц еще в 1601 г., обосновавшись в Аллахабаде, вел себя как независимый правитель, раздавал джагиры и издавал свои фирманы, что должно было вызывать недовольство Абул-Фазла, вся деятельность которого была направлена на укрепление единовластия и трона. Полагая, что Абул-Фазл настраивает Акбара против него, Салим вступил в заговор с мятежным Вир Сингхом Бунделой, приведшим в исполнение его замысел. Бир Сингх был схвачен и убит Акбаром, гнев Акбара пал и на Салима. Но в 1604 г. произошло их примирение, и падишах, учитывая мнение многих знатных эмиров, назначил его своим наследником. Спустя несколько дней после смерти Акбара Салим вступил на трон в Агре, приняв имя Нур уд-Дин Мухаммед Джахангир-падишах Гази (1605–1627).

Преемники Акбара.

Вскоре по вступлении на трон Джахангир отменил многие нововведения Акбара, в частности отражавшие политику веротерпимости. Это вызвало недовольство индусов-военачальников. При поддержке одного из них, влиятельного при дворе Акбара Ман Сингха, восстал Хосроу, старший сын Джахангира. Бежав из крепости Агры, куда он был, по существу, заточен Джахангиром за непокорность, Хосроу направился в Пенджаб. Здесь к нему присоединились некоторые могольские джагирдары. В сражении с верными Джахангиру войсками Хосроу был наголову разбит и вновь бежал, но был схвачен и ослеплен.

Мятеж Хосроу вынудил Джахангира прекратить начатые военные действия против правителя Мевара Амар Сингха, одного из самых могущественных независимых раджпутских владетелей, и заключить с ним мир. Только в 1608 г. военные действия возобновились, не принеся, однако, ощутимых результатов. В 1613 г. могольское войско под командованием третьего сына Джахангира, принца Хуррама, вновь появилось в Раджпутане. Сам падишах обосновался вместе со своим двором в Аджмере, в непосредственной близости от театра военных действий. Могольские войска жгли и грабили селения и мелкие города. Началась острая нехватка продовольствия и в Меваре, которая сопровождалась вспышкой эпидемии чумы. Амар Сингх запросил мира, по условиям которого его сын получил мансаб (ранг) пятитысячника на службе Джахангира и подарки, что символизировало подчинение раджпутского княжества и должно было привлечь других князей на сторону победителей (1614 г.). Параллельно с операциями против Мевара военные действия были начаты против независимых афганских военачальников в Бенгалии, что привело к полному их разгрому и подчинению. Несомненным успехом могольского оружия было завоевание хорошо укрепленной горной крепости Кангра в Панджабе, контролировавшей двуречье Джелама и Рави (1620 г.).

Меньше славы снискало себе могольское оружие в Декане, где под эгидой государственного деятеля и военачальника из Ахмаднагара раба-эфиопа Малика Амбара сформировалась антимогольская коалиция, включавшая также султанаты Биджапур и Голконда. И все же Малик Амбар вынужден был уступить Моголам часть территории и согласиться на уплату дани-назрана (1620 г.).

Войны в Декане ослабили позиции Джахангира на западе, в Афганистане. Обмен посольствами между ним и сефевидским падишахом Аббасом I (1587–1629) на протяжении 1611–1620 гг., казалось, свидетельствовал о добрососедских и дружественных отношениях между этими правителями. Однако в 1622 г. Аббас I осадил и взял важный в стратегическом плане и стоявший на торговой магистрали Кандагар, который в течение многих лет был яблоком раздора между Сефевидами и Моголами.

Тем временем при дворе безвольного пьяницы и наркомана Джахангира господствующее положение заняла клика, возглавлявшаяся его любимой женой Нур Джахан. Опасаясь влияния Махаббат-хана, опиравшегося на раджпутов, она добилась его назначения в далекую Бенгалию; кроме того, ему было предложено дать отчет о своих доходах. Оскорбленный Махаббат-хан восстал. На берегу р. Джелам, где находилась августейшая чета, следовавшая в Кабул, во главе своей раджпутской кавалерии он напал на лагерь Джахангира и взял его в плен. Однако между его раджпутскими и мусульманскими эмирами возникли перепалки; раджпуты были в большей своей части истреблены. Махаббат-хан бежал в Декан к мятежному принцу Хосроу (1626 г.).

Последовавшая вскоре смерть Джахангира (1627 г.) открыла Хосроу путь к трону. Он короновался в начале 1628 г. под именем Шах-Джахан и сохранял за собой престол 30 лет (1628–1658). Крупным успехом его было изгнание обосновавшихся в конце XVI в. в Бенгалии, в Хугли, португальцев (1632 г.), превративших этот небольшой городок в крупный торговый центр. Хугли был взят после трехмесячной осады; много португальцев было захвачено в плен, многие — убиты. Напротив, неудачными оказались кампании по захвату Балха и Бадахшана (1636–1646). Однако удалось взять Кандагар, правда ненадолго; в 1649 г. его отвоевал иранский шах Аббас II. Последовавшие затем три попытки Шах-Джахана вновь взять Кандагар были безуспешны из-за преимущества иранского войска в артиллерии.

Феодальные распри в Ахмаднагаре облегчили вмешательство Шах-Джахана в дела этого султаната. Фатх-хан, сын Малика Амбара, принимавший в них деятельное участие и бывший главным министром слабого правителя из династии Низам-шахи, убил его и выразил желание читать хутбу и чеканить монету от имени могольского падишаха.

Однако маратхский вождь Шахджи с помощью правителя Биджапура Адил-шаха посадил на престол Ахмаднагара свою марионетку, отпрыска династии Низам-шахи. Правитель Биджапура, в свою очередь, захватил сильную крепость султанов Низам-шахи Паренду.

Против султанатов Декана была отправлена из Дели большая армия. Правители Голконды и Биджапура признали верховную власть Шах-Джахана и согласились на уплату дани. Часть территории Ахмаднагара была передана султану Биджапура, другая — отошла к могольскому падишаху. С помощью Биджапура могольское войско окружило в Северном Конкане Шахджи, который был вынужден сдать и передать в руки победителей и занятые им крепости, и марионеточного султана. В качестве вассала Биджапура Шахджи получил небольшой джагир — округ Пуны.

Наместником деканских владений Шах-Джахан назначил своего сына Аурангзеба. Своей резиденцией тот сделал небольшой городок, основанный некогда Маликом Амбаром и названный теперь в честь принца Аурангабадом. Через некоторое время он был смещен (1644 г.), но в 1652 г. вновь назначен субадаром деканских владений. Своим диваном (главой фиска) он сделал опытного чиновника из Хорасана Муршид Кули-хана, который приспособил к условиям Декана практиковавшуюся в Могольской империи при Акбаре налоговую систему.

Принц Аурангзеб продолжил наступательную политику своих предков в Декане. Его привлекали плодородные земли и алмазы Голконды, необъятные пространства «от моря до моря», принадлежавшие слабым правителям Биджапура.

Воспользовавшись конфликтом между Абдулла Кутб-шахом, правителем Голконды, и его вазиром Мир Джумлой, имевшим обширные земельные владения и несметные сокровища, Аурангзеб установил контакты с Мир Джумлой и его сыном Мухаммедом Амином и принял их на службу. В 1656 г. войска Аурангзеба осадили крепость Голконду. Опасаясь непомерного усиления власти Аурангзеба, Шах-Джахан приказал снять осаду. Однако султану Голконды пришлось все же уплатить контрибуцию и недоимки по дани, а также пойти на территориальные уступки Моголам. Мир Джумла был затребован в Дели и назначен Шах-Джаханом главным министром государства. С согласия Шах-Джахана в следующем, 1657 г. Аурангзеб вторгся в Биджапур. Город Бидар и крепость Кальяни были захвачены. По приказу Шах-Джахана наступление было приостановлено, но Бидар и Кальяни отошли к Моголам.

Шах-Джахан не предпринимал каких-либо важных реформ, касающихся дел управления государством. Джагирдары при нем получили право содержать лишь Уз того числа воинов, которое они должны были иметь согласно мансабу. Еще дальше, чем его отец Джахангир, он отошел от политики Акбара в отношении индусов. Он вновь ввел отмененный Акбаром лунный календарь, запретил браки мусульманских вельмож с индусками, приказал разрушить ряд индуистских храмов. Сокровища, поступавшие в казну, шли на содержание пышного двора. В столичных городах Агре и Дели и ряде других городов сооружались крепости и дворцы, отличавшиеся монументальностью и богатством. Многие из них были выполнены в белом мраморе, инкрустированы сердоликом и другими драгоценными камнями. Среди них — великолепный мавзолей любимой жены падишаха Мумтаз-махал в Агре — знаменитый Тадж-Махал.

В годы правления Шах-Джахана разразился вызванный засухой голод, поразивший Гуджарат и Декан. В Гуджарате от него погибло около 3 млн. человек, в том числе много городских жителей и производителей хлопка. Сокращение посевов последнего было столь значительным, что английская Ост-Индская компания, главный экспортер индийских хлопчатобумажных изделий, перенесла свою деятельность на восточное побережье полуострова Индостан, здесь был арендован участок земли, где впоследствии вырос город Мадрас.

Внезапная болезнь Шах-Джахана вызвала кровопролитную борьбу за власть между четырьмя его сыновьями. Старший сын, Дара Шукох, наместник Аллахабада и Панджаба, человек образованный и склонный к мистицизму, не был искусен в военных делах. Он находился постоянно при дворе, где пользовался большим влиянием, так как именно его Шах-Джахан объявил наследником престола. Сыновья Шуджа и Мурад правили в Бенгалии и Гуджарате.

Опытный и хладнокровный Аурангзеб, субадар Декана, вышел победителем из трехлетней, полной драматизма междоусобной борьбы, которая велась с ожесточением, хотя Шах-Джахан уже выздоровел. В этой борьбе погибли три брата Аурангзеба. Наследник Дара, бежавший после своего поражения к белуджскому вождю, был схвачен и казнен в Дели по приказу Аурангзеба. Шуджа, потерпевший поражение от Мир Джумлы, выступившего на стороне Аурангзеба, был убит местным племенем магхов. В Гвалиярскую крепость был заточен Мурад, обезглавленный спустя несколько лет также по приказу Аурангзеба. Шах-Джахана заточили в крепость Агра, где он и умер в 1668 г.

В противоположность Шах-Джахану Аурангзеб был склонен к аскетическому образу жизни. Фанатик и святоша, он не возражал против титула пир-и зинда («живого бога»). Он запретил столь обычные при дворе музыку и танцы, как и употребление спиртных напитков и наркотиков; специальный указ на имя государственных должностных лиц и джагир-даров запрещал сеять на коронных землях и землях джагиров бханг (коноплю), из которого изготавливались наркотики. Запрет был наложен и на составление придворных хроник; известные ныне истории периода правления Аурангзеба писались, видимо, тайно или после его смерти и не были официальными хрониками.

Правление Аурангзеба проходило в бесконечных войнах и карательных походах. Во многих из них он лично командовал войсками. Во время одной из кампаний в Декане, будучи уже глубоким стариком, Аурангзеб умер и был похоронен, подобно обычному мусульманину-дервишу, в скромной могиле близ Аурангабада.

Едва короновавшись, Аурангзеб решил удалить от двора влиятельного и энергичного Мир Джумлу, который, по существу, обеспечил ему победу в междоусобной борьбе с братьями. Мир Джумла был назначен субадаром Бенгалии, где активно занялся делами управления. Талантливый военачальник, он сумел расширить пределы Могольской империи, завоевав на северо-востоке Ахом (Ассам), потерянный, однако, вскоре же после его смерти.

Неспокойно было на северо-западе империи, где проживали многочисленные афганские племена — хаттаки, афридии, юсуфзаи и др. Вожди некоторых из них признавали власть падишаха, но зависимость их была номинальной. В 1667 г. против него восстали юсуфзаи и перекрыли дорогу, соединявшую могольскую столицу с Кабулом. Спустя несколько лет, в 1672 г., подняли голову хаттаки и афридии.

Хатгаков возглавлял их вождь, патриот и поэт Хушхал-хан, признанный и другими афганскими племенами. Усмирение афганцев потребовало немалых усилий, как военных, так и дипломатических; не обошлось и без взяток, подкупов вождей и разжигания розни между племенами. Хушхал-хан, преданный собственным сыном, был схвачен и отправлен узником в Гвалиярскую крепость.

Еще большего напряжения требовала активная завоевательная политика Аурангзеба в Декане, благодаря которой Могольская империя достигла своих максимальных пределов, охватив после завоевания Биджапура (1686 г.) и Голконды (1687 г.) почти весь полуостров Индостан.

В соответствии со своими взглядами Аурангзеб стремился превратить Индию, которую считал дар аль-харб («страной войны», т. е. страной «неверных», немусульман), в дар аль-ислам («страну ислама»). В этом он опирался, прежде всего, на мусульманскую знать и на ортодоксальное суннитское духовенство, недовольных той заметной ролью, которую играли в системе власти многие раджпутские и другие индусские феодалы (по подсчетам индийского историка Атхара Али, индусы составляли при Аурангзебе 1/3 всех мансабдаров). Это определило полный разрыв с принципами политики веротерпимости Акбара, которыми в какой-то мере руководствовался соперник Аурангзеба в борьбе за престол Дара Шукох, один из самых образованных людей своего времени, мистик-суфий и большой почитатель индуизма.

Аурангзеб запретил строительство индуистских храмов, многие из существовавших были разрушены. Запрету подверглись и популярные индусские праздники дивали и холи. Паломники-индусы облагались специальным налогом. Пошлина с индусских купцов, согласно указу от 1665 г., была вдвое выше (5 %), чем с купцов-мусульман, плативших закят в размере 2,5 % от стоимости товара; с 1667 г. последний был упразднен вообще, но пятипроцентный налог с купцов-немусульман сохранялся. Известно также, что была предпринята даже попытка изгнания из административно-налогового аппарата чиновников-индусов. Впрочем, она заранее была обречена на неудачу, поскольку этот аппарат, особенно низшие и средние его звенья, состоял в большинстве из индусов.

В 1679 г., дабы «покончить с неверными», Аурангзеб восстановил джизью. Это оскорбляло достоинство индусов, но зато давало казне огромные доходы — примерно 5 % от всех поступлений. Джизью, согласно падишахскому указу, должны были взимать во всех областях с немусульманского населения, со всех мужчин в зависимости от их имущественного положения. Освобождались от джизьи лишь те «неверные», у которых не было никакого имущества, а также калеки. Следовало «ежегодно взимать 12 дирхемов с бедных, 24 дирхема с [людей] среднего [достатка] и 48 дирхемов с богатых». К последним причислялись лица, имущество которых оценивалось более чем в 10 тыс. дирхемов; «середняками» признавались обладатели имущества в 200 и более дирхемов; те, кто имел менее 200 дирхемов, считались бедными. Хотя в денежном выражении джизья с бедных была в четыре раза меньше, чем с богатых, однако в процентном отношении была значительно больше и, таким образом, всей тяжестью ложилась на плечи бедняков.

Введение джизьи вызвало волну недовольства в разных общественных слоях. Люди отказывались выплачивать ее. Даже в самом Дели возмущенные указом падишаха толпы вышли на улицы, преградив дорогу его кортежу. Многие были растоптаны слонами.

Став причиной мощной волны недовольства, политика религиозной нетерпимости Аурангзеба сама была в определенной мере реакцией на резкое обострение в империи социальных и политических противоречий. В последние десятилетия XVII и начале XVIII в. Могольскую империю сотрясали мощные массовые движения.

Еще в 1669 г. в районе Агра-Дели выступили крестьяне-землевладельцы из касты джатов. Они отказались от уплаты налога и под руководством местного заминдара Гокла построили несколько небольших крепостей, в которых укрепились, и прервали коммуникации между двумя столицами, Агрой и Дели. Повстанцы были разбиты, а Гокла схвачен и четвертован в Дели.

Спустя всего три года, в 1673 г., в том же районе, в Нарноле, выступила индусская секта сатнами («истинное имя», т. е. секта последователей истинного бога). Это были те же крестьяне-джаты, доведенные до отчаяния вымогательствами и поборами чиновников. Своей целью они объявили установление «царства справедливости». 10-тысячная могольская армия усмирила «мятежников», но лишь на время. Восстания джатов происходили в 1685–1691 гг. и позднее, в 1704 г., когда они выступили под руководством Чаураманы.

В Гуджарате и некоторых областях Северо-Западной Индии обрела своих последователей секта сатпантх («истинный путь»), выступавшая также с позиции эгалитаризма. Она, как и многие другие секты, возвеличивала личный труд и осуждала богатых и богатство. Учение сатпантхов представляло собой эклектическое соединение догматов исмаилизма и индуизма.

Последователями секты были крестьяне-землевладельцы из каст матья-кунби, лева и др.; к ним присоединились мелкие торговцы и ремесленники. Восстав, они едва не захватили крупный гуджаратский город Броч, но были разгромлены войсками могольского наместника-субадара. Секты, как правило, обладали крепкой организацией, их члены были связаны строгой дисциплиной, клятвой беспрекословно повиноваться воле и слову своего учителя. Верхушка общины сектантов рано или поздно феодализировалась, и практика приходила в противоречие с проповедуемым учением.

Весьма упорное сопротивление оказывало могольскому войску восставшее индусское население Бунделкханда под руководством заминдара Чхатрасала. После смерти Аурангзеба, в 1731 г., восставшие создали независимое княжество в Малве.

В Раджастхане в 70-х годах выступили раджпуты-ратхоры Марвара. Посланный против них принц Мухаммад Акбар перешел на сторону «мятежников», объявил своего отца низложенным и даже предпринял поход против него. Но предприятие не имело успеха, и неудачливый принц был вынужден бежать в Махараштру. Ратхоры и другие раджпутские кланы продолжали борьбу против Моголов. Правивший после Аурангзеба его сын Бахадур-шах (1707–1711) признал независимым правителем Марвара отпрыска ратхорского клана Аджит Сингха (1709 г.).

Мощное антимогольское движение развернулось в Панджабе. Это было движение сикхов.

Девятый гуру сикхов, Тег Бахадур, выступал как военный вождь. Укрепившись в отстроенной им крепости Анандапур, вооруженные сикхские конные отряды нападали на могольские опорные пункты, грабили караваны. Тег Бахадур был схвачен и казнен (1675 г.). Это дало новый импульс движению сикхов, начал меняться социальный состав сектантов в результате вовлечения в секту джатского крестьянства. Сикхизм из идеологии городских торгово-ремесленных слоев превратился в идеологию крестьянской войны.

В это время во главе секты встал сын Тег Бахадура, десятый гуру Гобинд (1675–1708). Сикхская община-дсольса при нем была военизирована; ядро сикхской армии составляли крестьяне-джаты. Для сикхов, членов хальсы, вводились особые символы-приметы, отличавшие их и от индусов, и от мусульман: сикх не должен был стричь волосы и бороду, обязан был иметь при себе гребень, кинжал и железный браслет, носить одежду особого покроя. Обряд посвящения в сикхизм, который принимали также лица из низких каст и мусульмане, состоял в том, что посвящаемого окропляли водой, взболтанной кинжалами. После этого он мог прибавить к своему имени титул сингх («лев»), по примеру того, как это было принято у раджпутов. Власть «живого гуру» переходила к хальсе, дела которой решались на общем собрании ее членов — сарбат хальса. Институт масандов, непопулярный среди сикхов, был упразднен. Члены общины обязывались выплачивать долю своих доходов непосредственно в пользу хальсы. Учителем сикхов была объявлена книга «Ади Гранта», или «Грант Сахиб» («Изначальная книга», или «Книга-Господин»), в которую вошли произведения десяти гуру, а также некоторых поэтов-бхактов и суфиев — Кабира, Шейха Фарида.

Гобинд построил несколько крепостей — опорных пунктов войска — и вступил в союз с рядом мелких раджей Джамму и Гархвала для совместных действий против Моголов. При их содействии сикхам удалось нанести не одно поражение могольскому войску. Но измена раджей ослабила сикхов. Могольское войско осадило Анандапур, взятый после упорного сопротивления. Гуру Гобинд бежал на север, сначала в предгорья Гималаев, затем в Декан, скитаясь в тщетных попытках собрать новое войско. В Декане, уже после смерти Аурангзеба, он был убит (1708 г.). Это печальное событие не ослабило накал антимогольской борьбы сикхов. Она продолжалась в Панджабе под руководством Банды, возглавившего хальсу и принявшего титул «истинного падишаха». В Панджабе образовалось несколько сикхских княжеств. Таким образом, движение джатского крестьянства привело к созданию военизированных феодальных образований.

Процесс политической и этнической консолидации происходил в северо-западной части Декана, в горной стране, населенной маратхами, земледельческим народом, делившимся на множество (называется 96) кланов. Маратхские территориальные общины в XVII в. представляли собой гетерогенные, социально неоднородные образования. Феодализированная общинная верхушка маратхов отличалась воинственностью. Многие ее представители во главе наемных отрядов служили мусульманским султанам Биджапура и Ахмаднагара, а затем Моголам. В консолидации маратхов большую роль сыграло творчество религиозных реформаторов-бхактов, философов и поэтов — Экнатха (1548–1608), Тукарама (род. в 1608 г. — ум. в 60-е годы XVII в.) и Рамдаса (1627–1680). Красной нитью через творчество последнего проходит тема патриотизма, ненависти к завоевателям-Моголам.

В середине XVII в. среди маратхских вождей выдвинулся Шиваджи (1627 или 1630–1680), сын маратхского военачальника Шахджи, служившего султану Биджапура. Свою военную карьеру Шиваджи начал с того, что захватил принадлежавшие Биджапуру территории и ряд крепостей. Вслед за этим он напал на владения Моголов на юго-западе Декана, но понес поражение от Аурангзеба, в то время наместника Декана. В период междоусобной борьбы сыновей Шах-Джахана Шиваджи возобновил натиск на владения Биджапура и подчинил себе Северный Конкан. Коварно убив биджапурского военачальника Афзал-хана во время переговоров с ним, Шиваджи двинул свои войска далее на юг и захватил Южный Конкан.

Главного своего противника Шиваджи видел теперь в Моголах. Пришедший тогда к власти Аурангзеб, дабы покончить с «горными крысами», как он презрительно называл маратхов, послал войско под командованием Шаиста-хана, который занял Пуну — центр владений Шиваджи, однако был изгнан подоспевшим маратхским отрядом. После этой победы Шиваджи напал на богатый город-порт Сурат, принадлежавший Моголам, и разгромил его. Новое могольское войско во главе с раджпутом Джай Сингхом, одним из лучших полководцев Аурангзеба, нанесло тяжелое поражение Шиваджи, который был вынужден подписать в 1665 г. в местечке Пурандхар соглашение с Моголами. Ему пришлось отдать свои крепости и согласиться на службу Аурангзебу. Поддавшись уговорам Джай Сингха, Шиваджи отправился в могольскую столицу Агру, где был арестован по приказу падишаха. Однако, бежав, он собрал новое войско и начал грабительские набеги на Сурат и города Декана. Награбленное воины распределяли между собой по определенным долям.

В 1674 г. в Пуне состоялась пышная коронация Шиваджи. Маратхское крестьянство было обложено налогами (впрочем, не слишком обременительными). Однако основным источником доходов государства была по-прежнему военная добыча, и войска Шиваджи продолжали грабительские рейды на соседние территории. Многие феодальные владетели и могольские наместники предпочитали платить маратхам «отступные», дабы избежать погромов и разбоя. Эти «отступные» стали известны как чаутх (букв. «одна четверть», т. е. четвертая часть налоговых поступлений с данной территории; в действительности чаутх мог превышать свой номинальный размер) и были превращены Шиваджи в своеобразную подать, более или менее регулярно поступавшую с огромных территорий. Шиваджи постоянно укреплял свои военные силы. Кроме 240 крепостей, которыми он владел, пехоты и конницы он обзавелся флотом из четырех сотен судов, команды которых состояли главным образом из коли (этно-кастовая группа в Западной Индии). С помощью флота он держал в постоянном страхе прибрежные города.

Освободительное движение, в котором активную роль играло маратхское крестьянство, привело к образованию феодального государства, а сам Шиваджи из военного вождя, стоявшего во главе этого движения, превратился в феодального правителя, власть которого после его смерти (1680 г.) перешла по наследству к его сыну Самбхаджи.

Таким образом, еще при жизни Аурангзеба в результате антимогольских движений, в которых весьма ярко была выражена народная, крестьянская главным образом, струя, многие владения Моголов были, по существу, утрачены ими. Империя распадалась словно карточный домик.

Хозяйство.

Население Индии, по наиболее авторитетным подсчетам современных историков (И. Хабиба), составляло в 1600 г. 150 млн. человек. Основная его часть, примерно 85 %, проживала в деревнях, которые по своим размерам значительно уступали современным.

Земледелие, составляя основное занятие населения, во многих частях страны зависело от искусственного орошения с помощью колодцев и резервуаров (танк), от которых отводились к полям канавы. Вода в них подавалась из источников орошения с помощью простого деревянного ковша (дхенкли) или кожаных ведер, прикрепляемых к веревке, натянутой на шкив колеса, приводимого в движение быками. Последний метод был известен как чарас. Несколько сложнее было «персидское колесо» (сакийя) с глиняными кувшинами, приводимое в действие благодаря зубчатому приводу и ремню; зубчатый механизм тоже вращался с помощью погоняемых по кругу животных. Использование его вследствие относительной дороговизны было весьма ограниченным.

Колодцы, как правило, были глинобитными. Они выкапывались на один сезон, затем забрасывались. Выложенные кирпичом колодцы были распространены меньше.

Танки были важным источником орошения в Центральной Индии и на Декане. Известны грандиозные резервуары, в частности искусственное озеро Мадаг, сооруженное еще раджами Виджаянагара в XV–XVI вв. Танки сооружались и в гористых местностях, в частности в Раджастхане.

В бассейнах Ганга, Инда и ряда других рек земля пропитывалась влагой во время их разливов. Здесь было множество колодцев и мелких каналов, ведущих к полям. Каналы большой протяженности, некогда построенные Фируз-шахом (1351–1388) на севере страны, пришли в запустение. Однако известно, что и в XVII в. проводились крупные работы по ремонту старых и сооружению новых каналов. Канал Нахр-и Фаис, проложенный при Шах-Джахане, имел 150 миль в длину. Около 100 миль была протяженность канала от р. Рази к Лахору. Однако практическое значение этих каналов было намного скромнее, чем колодцев.

Площадь возделываемых земель в XVI–XVII вв. составляла примерно 1/2-3/4 возделываемых площадей в 1900 г.

Климатические условия Индии позволяли почти повсеместно выращивать два урожая в год — хариф (осенний) и раби (весенний). Урожайность существенно возрастала благодаря обильному применению естественных удобрений. В конце XVI–XVII в. средняя урожайность была примерно такой же, как в 1870 г., однако производство на душу населения в конце XVI в. — значительно выше. Земли возделывались простыми орудиями труда, в частности деревянным плугом с железным лемехом, подобным тому, который использовался в средневековой Европе. Лемех его имел, в отличие от английского плуга, не два, а один небольшой железный зубец, что вполне соответствовало условиям земледельческого производства на «легких» почвах Индии.

Инвентарь земледельца был весьма разнообразен.

По многочисленности выращиваемых культур Индия существенно опережала Европу, как и ряд стран Востока. Судя по статистике «Аин-и Акбари», весной собирали урожай 16 культур, а осенью — 25. Это были зерновые и бобовые культуры — рис, пшеница, грэм, джовар, баджра, горох, дал и др. Все большее распространение получали технические культуры — сахарный тростник, хлопок, индиго, шафран. В XVII в. почти повсеместно начали выращивать табак и маис (макка), которые были вывезены европейцами из Америки и быстро распространились в Индии. В Бенгалии культивировали тутовые деревья, что дало толчок развитию шелкоткацкого производства не только здесь, но и в других частях Индии, в частности в Гуджарате. В Карнатаке начали выращивать кофе; культура чая не была известна. Своими пряностями славилось западное, Малабарское побережье Индии. Фрукты в изобилии выращивались в Кашмире, однако садоводство получило в XVI–XVII вв. широкое распространение и во многих других частях страны.

Кокосовая пальма и специи составляли богатство южных областей страны. Пальма помимо орехов давала волокно (копру) и древесину, использовавшиеся в быту и в кораблестроении.

Специи, гуджаратский хлопок, индиго из округов Бианы и Калпи закупались иностранными, главным образом европейскими, купцами в огромных количествах.

Наличие пригодных для земледелия, но невозделываемых земель часто приводило к тому, что истощенные земли забрасывались и земледельцы, в одиночку или целой деревней, переходили на новое место.

И поливное, и богарное земледелие зависели от погоды, от количества выпадаемых осадков. Голод нередко поражал деревни из-за отсутствия дождей. Страшная засуха поразила, например, Гуджарат в 1630–1632 гг., когда опустели деревни и погибло несколько миллионов человек. Фактором, подчас разорительным для земледельцев и земледелия, служила налоговая политика властей.

Ремесло, издавна развивавшееся в Индии, в могольский период наряду с земледелием являлось важнейшим занятием населения. Оно было как деревенским — натуральным, обслуживавшим потребительские и производственные нужды земледельцев, так и городским — мелкотоварным. Согласно одной из хроник 1593 г., в государстве Акбара было 120 больших городов (шахр) и 3200 маленьких (касаба). По подсчетам И. Хабиба, при Аурангзебе, во второй половине XVII в. в Могольской империи было примерно 5 тыс. поселений городского типа. В них проживало около 15 % населения (16–17 млн. человек).

Посещавшие Индию европейские путешественники писали о многочисленности городов, величина и многолюдность которых поражала их воображение. Об Агре и Фатехпур-Сикри англичанин Ральф Фитч писал в 1583 г., что они «гораздо больше Лондона и очень населены».

По данным посещавших Индию европейцев, самым крупным городом была Агра, где в 1609 г. проживало 500 тыс. человек, а в 1666 г. — 800 тыс. Полумиллиона достигало население Дели, немного ему уступало население Лахора (а по некоторым данным, даже превосходило). По 100–200 тыс. насчитывали Тхатта, Ахмадабад, Сурат, Патна, Масулипатам. Им едва ли уступали многие другие крупные города Индии, сведения о населении которых в источниках не приводятся. В Западной Европе в 1600 г. только три города имели население свыше 200 тыс. и девять — 100 тыс.

Города были административными центрами, крупные города, как правило, центрами провинций-суба и областей-саркаров, касаба — центрами округов-паргана. Это определяло относительно высокий процент непроизводительного городского населения.

В городах, даже самых крупных, являвшихся местом концентрации ремесла и торговли, определенную роль играло земледелие, прежде всего, конечно же, огородничество и садоводство. Однако удельный вес земледелия в больших городах в XVI в. не был велик. Так, в Ахмадабаде в канун завоевания его Акбаром (1573 г.) налоги с городского земледелия составляли всего 50 тыс. рупий в год, или 3,27 % в общей сумме городских налогов.

Ремесло и торговля концентрировались также и близ храмов, в местах паломничества. Рынки возникали и бойко функционировали на пересечении торговых путей и на дорогах между городами, превращая эти дороги, по описаниям европейских путешественников, в «торговые улицы».

В городах работали ремесленники различных специальностей — оружейники, медники, каменщики, резчики по камню и дереву, ювелиры, шорники и т. д. Особенно многочисленны были ткачи, выделывавшие всевозможные хлопчатобумажные, шерстяные и шелковые ткани, такие, как тончайшие муслины, золотая и серебряная парча, кашмирские шали, а также грубые ткани, находившие широкий спрос среди различных слоев населения. Посетив ряд городов Индии, португальский путешественник Д. Барбоша писал, что здесь, «как во Фландрии», множество разных ремесел; а обилие сортов тканей — хлопчатобумажных, тонких и грубых, шелков, бархата, сатина и тафты — поразило его. В индийские ткани, по его словам, были одеты «все мужчины и женщины» от берегов Красного моря до Индонезии.

Городской ремесленник работал в своей мастерской один или с помощью членов семьи; он был собственником мастерской (а по существу, также и земли, на которой она стояла) и используемых сырья и орудий труда. Простейшие орудия ремесленник изготовлял сам, более сложное оборудование (например, медные котлы в красильном деле, отдельные детали ткацкого станка и т. п.) покупалось на рынке. Орудия труда ремесленника, как и земледельца, были хотя и несложными, но весьма многообразными, их количество достигало нескольких десятков.

В XVI–XVII вв. продолжались диверсификация ремесел и появление новых специальностей. Как отмечал посетивший Индию в 30-х годах XVII в. гольштейнский дипломат Дж. Мандельсло, предмет проходил через несколько рук, «прежде чем работа окажется завершенной». Процесс изготовления тканей, например, распадался на ряд последовательных процессов — расчесывание и сучение хлопка или шерсти, прядение, тканье, отбеливание ткани, ее крашение, вышивка, набивка и др.

На базе специализации ремесла складывались простейшие предприятия-мануфактуры (кархане). Принадлежавшие крупным купцам шелкоткацкие кархане были многочисленны в XVII — начале XVIII в. в Гуджарате. В них работали мотальщики и прядильщики, красильщики, ткачи, вышивальщики. Известны кархане и в ряде других отраслей производства. В них трудились наемные работники, получавшие сдельную или поденную оплату. Вспомогательные операции по изготовлению тканей и других изделий (например, украшений из полудрагоценных камней) совершались нередко в различных местах.

Рост удельного веса наемного труда в ремесле свидетельствовал о наметившейся тенденции к разложению средневековой формы его организации — производства самостоятельного мелкого товаропроизводителя, выступающего в роли продавца своего изделия.

Мастерские-кархане принадлежали не только частным лицам, но также шахскому двору. Здесь, как и на казенных строительных работах, оплата труда наемного работника была обычно ниже, чем на частных предприятиях. Так, при Аурангзебе строительные работники обращались к падишаху с требованием платить им столько же, сколько получают работники, занятые в частном строительстве.

Ремесленники, терявшие статус самостоятельных товаропроизводителей, не только становились наемными работниками, но и пополняли городские люмпенские слои. Многие ремесленники в конце XVI–XVII в. находились в долговой зависимости от купцов и ростовщиков, авансировавших их и выступавших в роли скупщиков. Они орудовали даже в отдаленных горных районах Кашмира. Как писал Ф. Бернье, в Кашмире купцы каждый год ходят по горам, собирая там тонкую шерсть для выделки шалей.

В отдельных случаях купцы определяли объем и параметры создаваемого ремесленниками изделия, что позволяет говорить об эпизодическом, спонтанном перерастании торгового капитала в предпринимательский.

В городах реализовались не только изделия ремесла, местного производства или привозные. Здесь сложились рынки сельскохозяйственной продукции. Однако зерно в преобладающей своей массе попадало в город по каналам налогообложения. Изъятые у землевладельцев в виде ренты продукты превращались здесь в товар. Введение Акбаром денежного налога с земледелия насильственно вовлекало земледельческие хозяйства в сферу рыночных отношений, способствуя их разорению. В условиях, когда устои натуральных отношений в деревне не были еще подорваны, коммутация налога не приводила к росту земледельческого производства как необходимого условия его товаризации. Отношения в деревне оставались в основном натуральными, а торговля между городом и деревней — крайне ограниченной.

Заметное развитие получила межобластная торговля. Определенную роль в ее развитии сыграла деятельность Акбара, по приказу которого было проложено и обустроено несколько дорог. От Агры до Лахора тянулась «шахская дорога», по обочинам которой высаживались деревья. На расстоянии каждого полудня пути были построены караван-сараи. Через Лахор и Мултан проходила дорога из Дели в Тхатту (Синд). Еще несколько дорог соединяли столичные города друг с другом и с отдаленными от них областями.

Значительных объемов достигла внешняя торговля. В международной торговле Индия играла большую роль уже в силу того, что она находилась на пересечении морских путей Индийского океана.

Проникновение европейцев.

Как уже говорилось в главе 4, первыми открыли морской путь в Индийский океан португальцы. 17 мая 1498 г. португальская эскадра во главе с Васко да Гама появилась в порту г. Кожикоде (Каликут) на западном побережье Индии.

Вскоре португальцы основали несколько факторий по побережью, а в 1510 г. вице-король Аффонсу д’Альбукерки захватил у Биджапура о-в Гоа, который стал официальным центром всех португальских владений на берегах Индийского и Тихого океанов. Кроме Гоа португальские фактории и поселения на территории Индии возникли и существовали в Кочине (в 1503–1663 гг.), Каннануре (в 1503–1656 гг.), Куилоне (в 1503–1653 гг.), Каликуте (в 1510–1616 гг.), Чауле (в 1522–1739 гг.), Крангануре (с 1520-х годов до 1662 г.), Бассейне (в 1534–1739 гг.), Бомбее (в 1534–1661 гг.), Диу (с 1534 г.), Хугли (в 1537–1642 гг.), Негапатаме (в 1540–1660 гг.), Тутикорине (в 1540–1658 гг.), Сан-Томе (в 1540–1660 гг.), Читтагонге (в 1540–1666 гг.), Дамане (с 1559 г.), Порто-Ново (с 1575 г.), Камбее (в 1583–1616 гг.).

Португальцы вывозили в Европу пряности, но основную часть доходов получали от монополии на торговлю в пределах вод, омывавших Африку и Азию. Монополию эту они получили отчасти по той простой причине, что обладали наиболее быстрыми и грузоподъемными в то время кораблями (каравеллами). Но кроме того, они удерживали свою монополию также насильственно. Они выдавали (правда, за символическую плату — одну золотую монету с судна) разрешения (лицензии) на каждый рейс. Застигнутые в море суда без лицензии португальцы беспощадно грабили и топили. Контроль над торговлей портовых городов резко сократил торговые операции местных купцов, хотя португальцы в отдельных случаях привлекали их в качестве своих младших партнеров, стремясь использовать их опыт и связи. Сильно пострадали от португальской монополии также и арабские мореходы, некогда игравшие большую роль в каботажной торговле Индии с Ближним Востоком и Восточной Африкой.

Стимулируя товаризацию земледельческой продукции и, возможно, расширение ее производства, португальская торговля, сопряженная с пиратством, насилиями, вымогательствами и ограничивавшая поле деятельности индийских торговцев, привела к резкому сокращению доходов портовых городов. В Гуджарате в конце XVI в., при Акбаре, эти доходы составляли примерно четвертую часть тех, что поступали ранее в казну султанов Гуджарата. Захирел знаменитый порт Камбей, известный прежде богатством проживавших там купцов и широкими торговыми связями с различными странами.

Гегемонию на мировых торговых путях в конце XVI — начале XVII в. захватили две мощные морские державы — Голландия и Англия, наиболее развитые страны Европы, прочно вставшие на путь развития капитализма.

Созданная в 1602 г. Нидерландская (Голландская) Ост-Индская компания основала большое число факторий для закупки местных, индийских товаров в городах Масулипатам (в 1605–1611 гг.), Пуликат (в 1609–1781, 1785–1795, 1818–1825 гг.), Сурат (в 1616–1668 гг.), Ахмадабад (в 1616–1744 гг.), Агра (в 1618–1620 гг.), Патна (в 1620–1763 гг.), Чинсура (в 1645–1781, 1783–1795, 1814–1825 гг.), Каннанур (в 1656–1784 гг.), Куилон (в 1653–1803 гг.), Тутикорин (в 1658–1782, 1785–1795, 1818–1825 гг.), Негапатам (в 1660–1781 гг.), Сан-Томе (в 1660–1672 гг.), Кранганур (в 1662–1776 гг.), Кочин (в 1663–1795 гг.), Порто-Ново (1678 г.), Коконада и Бимлипатам (до 1825 г.).

Голландцы скупали и вывозили из Индии рис, животное и растительное масло, селитру, воск, шелк-сырец, шелковые и хлопчатобумажные ткани, парусину; большой интерес проявили они к красителю индиго. В Индию они ввозили из Японии и Юго-Восточной Азии медь, золото, олово, ртуть, слоновую кость, пряности. Отобрав у португальцев Молуккские острова и захватив Малакку, голландцы обеспечили себе гегемонию на Островах Пряностей. Постепенно они вытеснили португальцев также с Малабарского побережья Индии. Индийскими хлопчатобумажными тканями они расплачивались за перец и другие специи Малайского архипелага. Таким образом, голландцы присвоили себе посреднические функции в торговле Индии с другими азиатскими странами.

Вытесненные голландцами из Юго-Восточной Азии, англичане сосредоточили свою деятельность на Индии. Созданная в 1600 г. английская Ост-Индская компания быстро укрепляла позиции в Индии. Монопольное право на торговлю со странами к востоку от мыса Доброй Надежды предоставлялось ей хартией королевы Елизаветы. В 1608 г. в гуджаратский порт Сурат прибыл первый английский корабль. Находившийся на нем Вильям Хоукинс передал падишаху Джахангиру личное письмо короля Иакова I, однако добиться каких-либо торговых привилегий для английских купцов ему не удалось. Возможно, Джахангир боялся ущемить интересы португальцев. Но победа в 1612 г. англичан над португальским флотом недалеко от Сурата изменила отношение падишаха к англичанам, в которых он увидел реальный противовес хозяйничавшим на индийских берегах португальцам. Привилегии были дарованы, и одновременно было разрешено основать в Сурате английскую факторию (существовала в 1613–1616 гг.).

С 1615 г., когда в результате деятельности посольства Томаса Роу англичане получили право торговли во всех владениях Могола, начали появляться английские фактории также и на Коромандельском (восточном) побережье Индии (Масулипатам, Пуликат, Армагаон). В 1639/40 г. Ост-Индская компания арендовала у местного раджи Чандрагири землю вокруг селения Мадраспатнам, где построила форт Св. Георга (Сент-Джордж). Вокруг форта вскоре вырос город Мадрас. Здесь в XVII — первой половине XVIII в. была главная английская фактория. Английские фактории вскоре появились в Харихарпуре, в дельте р. Маханади, Касимбазаре, Патне, Агре. На р. Хугли в Бенгалии были куплены три деревни, на месте которых основана Калькутта (1690 г.) и выстроена крепость Форт-Вильям.

Концентрация во второй половине XVII в. английской торговли на восточном побережье Индии объяснялась отчасти тем, что в Гуджарате (здесь английские фактории были в Ахмадабаде и Броче) в начале 30-х годов XVII в. разразился страшный голод, губительно сказавшийся, в частности, на производстве хлопка-сырца и ткачестве, изделия которого составляли важнейшую статью английского экспорта. В Бенгалии, Бихаре, Ориссе в больших количествах закупались хлопчатобумажные пряжа и ткани, шелк-сырец и шелковые ткани, а также лак, селитра. Затраты на закупку этих товаров росли на протяжении XVII в. и к 80-м годам достигли 230 тыс. ф. ст. Предметами английского ввоза в Индию были медь, олово, ртуть, краски, шерстяные ткани; последние, впрочем, не находили здесь широкого сбыта, и нередко Компания дарила их представителям индийской знати.

На западном побережье Индии английские купцы обосновались в Бомбее, расположенном на небольшом острове, попавшем к англичанам в качестве приданого португальской инфанты, вступившей в брак с английским королем Карлом II. Сюда перешла часть торговли Сурата. Деятельность Компании поощрялась английской короной и правительством. Большую роль в укреплении ее позиций сыграли предоставленные ей, согласно ряду правительственных хартий, права объявлять войну и заключать мир (хартия Кромвеля 1657 г.), чеканить монету и содержать собственные армию и флот (хартия 1686 г.).

К индийским рынкам проявляли интерес и другие европейцы, в частности датчане, основавшие в 1620 г. свою факторию. Датская Ост-Индская компания была учреждена еще в 1616 г., однако роль ее в торговле была невелика. В 1664 г. возникла французская Индийская компания, немногочисленные фактории ее находились в Южной Индии (Масулипатам, Маэ) и в Бенгалии (Чандернагор, ныне — Чандранагар). Центром французских владений был Пондишери (ныне — Путгуччери, к югу от Мадраса).

И англичане, и главным образом голландцы получали свои доходы не только от торговли, но и от фрахта грузов, принадлежавших индийским купцам и короне, торговавшей обычно через подставных лиц.

Вывозимые из Индии товары, и, прежде всего, ткани, попадали на европейские рынки лишь в ограниченных количествах, тем более, что политика протекционизма, проводившаяся европейскими правительствами, искусственно снижала возможности их реализации на рынках Европы. Основная масса индийских тканей и ряда других товаров ввозилась европейцами в страны Востока и продавалась здесь по более низким ценам, чем товары, привозимые самими индийскими торговцами. Огромная товарная масса индийского ручного ткачества, относительная дешевизна тканей (из-за дешевизны труда, сочетающейся с большой искусностью ремесленников, унаследовавших производственный опыт многих поколений) позволяли европейцам в период, когда продукция их собственной домашинной промышленности была относительно невелика, делать крупные накопления благодаря реэкспорту индийских товаров и выполнению, по существу, посреднических функций в экономических отношениях между отдельными восточными странами.

Активная торговая деятельность европейцев в Индии, стимулируя расширение производства также коммерческих культур (прежде всего, пряностей и хлопка), не способствовала, однако, развитию внутреннего рынка. Более того, она гасила потенции к складыванию его в результате вывоза из страны громадной товарной массы, необходимой для этого. Вместе с тем индийский торговый капитал оказался отрезанным от ключевых позиций в торговле с Европой и странами Востока и лишенным, таким образом, выгодных источников накопления — доходов от вывоза продуктов земледелия и ремесла Индии.

Эпизодически предпринимавшиеся гуджаратскими султанами Махмудом Бегара и Бахадур-шахом, могольскими падишахами Хумаюном и Акбаром попытки изгнать европейцев из их укрепленных приморских баз и факторий оказались в общем бесплодными. Поводом для выступления против англичан в 1694 г. послужил захват ими в Сурате принадлежавшего Аурангзебу большого корабля «Гандж-и Саван», который вернулся сюда с грузом золота и серебра, оцениваемого в 52 лакха рупий, вырученного от продажи индийских товаров в Мокке и Джидде. Корабль, самый крупный из всех, которыми обладал Могол, был снабжен 80 пушками и имел на борту 400 мушкетеров. Несмотря на ряд успехов падишахского войска, поставленная задача — изгнание англичан с о-ва Бомбей — осталась невыполненной.

Торговый баланс Индии в средние века был активным, вывоз безусловно преобладал над ввозом товаров. Основная масса вывозимых европейцами товаров приобреталась ими за драгоценные металлы. В конце XVII в. французский врач, проведший в Индии 12 лет, Франсуа Бернье писал, что Индию можно назвать «пропастью, поглощающей значительную часть золота и серебра всего мира, которые находят многие пути, чтобы туда проникнуть со всех сторон, и почти ни одного — для выхода оттуда». Ввоз драгоценных металлов из Европы, переживавшей «революцию цен» в результате притока американского серебра и золота, приводил к определенному обесцениванию денег и росту цен на внутренних рынках Индии. Уже при Акбаре цены на сельхозпродукцию по меньшей мере в 2,5–3 раза превышали цены на начало XIV в. Новое, весьма существенное повышение отмечалось в XVII в.

Агенты европейских компаний не только скупали ткани, но временами и авансировали их производство. Спрос на ткани, предъявляемый иностранцами, способствовал увеличению объема производимой ремесленной продукции и торговли ею. Однако производители все более попадали в зависимость от Ост-Индских компаний, а торговля приносила все меньше выгоды индийским купцам.

Сухопутные торговые пути связывали Индию со Средней Азией, Ираном, Турцией. Через Кашмир и Синьцзян шла дорога на восток, в Китай.

Если на морских путях, где господствовали европейцы, торговля осложнялась их соперничеством, делавшим ее рискованным предприятием, то пролегавшие на сотни и тысячи километров караванные дороги были не менее опасны из-за феодального произвола, войн, восстаний и обыкновенного разбоя грабителей. Тем не менее, значение караванных дорог в XVII в. для Индии существенно возросло в результате перехода морской торговли в руки европейцев. По этим дорогам через Бухару и Иран индийские купцы торговали с Россией. В Астрахани в 1649 г. они основали свой «двор» — обнесенный стеной участок, где расположились их лавки, жилые помещения, храм бога Вишну. Они появлялись со своими товарами также в Москве и Нижнем Новгороде, на знаменитой Макарьевской ярмарке.

Русские цари проявляли интерес к торговле с Индией и стремились установить с ней регулярные торговые и дипломатические отношения. В 1646 и 1651 гг. в эту страну были снаряжены два посланца, однако оба были задержаны в пути иранскими властями. Еще одно посольство было задержано в Кабуле уже по приказу Аурангзеба. Все же в 1695 г. посольство Семена Маленького посетило Дели, Агру, Сурат и Бурханпур. Ему удалось получить от падишаха фирман на право свободной торговли для русских купцов в Индии. Однако реализовать его так и не удалось.

Социально-экономический и политический строй.

Общественный строй Индии в XVI–XVII вв. был феодальным. Основу его в условиях преобладания натуральной экономики и примитивной ручной техники составляло самостоятельное мелкое хозяйство крестьян, у которых методами внеэкономического принуждения изымались как частновладельческая рента, так и централизованная рента в виде государственного налога. Получатели обоих видов ренты представляли господствующий класс. Оба класса — крестьян и феодалов — были неоднородными, аморфными образованиями. Грань между ними была «стертой», существовало множество смешанных, промежуточных и переходных статусов.

Характерная черта средневекового индийского общественного строя — сложное переплетение социальных и кастовых градаций, которые усложнялись конфессиональным многообразием, особенно выраженным в городе, где наряду с индусским населением значительную прослойку составляли джайны и мусульмане. Последние в Индии также делились на касты, в чем сказалось мощное воздействие индуизма и его многовековых традиций. Впрочем, мусульманская каста была гораздо менее замкнутой, чем индусская.

Каста — эндогамная экстерриториальная социальная группа, осознающая свою общность. Каждая каста имела свои обряды, мифологию, даже предписываемые одежду и украшения. Основной особенностью касты является общепризнанный и религиозно санкционированный круг традиционных занятий, охватывающий одну или несколько профессий. Объединяя группу людей одного социального статуса, каста была своеобразным сословием, не получившим, однако, юридического оформления.

Из-за сакрализованности системы каст они были крайне нединамичны (что способствовало иллюзии абсолютной их неподвижности), и кастовое сознание с большим «опозданием» фиксировало эволюцию, изменение социальных статусов отдельных групп. Вследствие этого каста оказывалась «разорванной» между различными социальными и классовыми группами, придавая им упомянутую аморфность.

В целом иерархия каст отражала социальную иерархию, не совпадая с ней, однако, абсолютно. Формально определяемые степенью ритуальной чистоты, кастовые статусы были, тем не менее, функцией экономического и социального статуса.

В аграрном обществе Индии к наиболее важным, ритуально чистым кастам принадлежали те, кто владел землей и занимал определенное место в структуре власти. Это были индусские касты — брахманы и раджпуты, а также высокие мусульманские касты — шейх, сайид, могол, патан, относимые к «благородным» (ашраф-зат). Касты делились на подкасты, которым у раджпутов соответствовали доминировавшие в данном месте кланы (ратхор, тонвар, чаухан, качваха, парихара, панвар и др.). Ашраф-зат были представлены пришельцами-мигрантами из Средней Азии, Ирана, Афганистана и их потомками. Именно они были наиболее влиятельной частью феодального класса, занимая в Могольской Индии и деканских султанатах высшие должности при дворе и в войске. Впрочем, во все времена в верхнем эшелоне власти были и индусы, как принявшие ислам, так и сохранившие веру отцов. При Аурангзебе одна треть мансабдаров исповедовала индуизм.

Значительная часть крестьянского населения относилась к землевладельчески-земледельческим («средним») кастам. Это были кунби (в Махараштре и Гуджарате), джаты (в Северной Индии), веллала (в Тамилнаде), редди и велама (в Андхре), оккалига (в Карнатаке). Они представляли верхнюю прослойку в общинах — полноправных общинников и были известны как мирасдары (наследственные владельцы), малики («собственники») или худкашт райяты (самостоятельные земледельцы-крестьяне).

Пришлые — «чужаки»-арендаторы возделывали не только поля общинных землевладельцев, но и земли, принадлежавшие отдельным мелким феодалам, где не было общин. Их называли музаре, иджарадар, аджир (позднее — райат-и пайикашт) и др. Они не были налогоплательщиками в отличие от общинников, чем объясняется крайняя немногочисленность сведений о них в источниках. Не исключено, однако, что удельный вес труда крестьян-арендаторов уступал по объему труду общинного крестьянства в общественном производстве. Арендаторы и на общинных, и на частновладельческих землях находились в феодальной зависимости. Общинники, имевшие право владения и распоряжения землей, могли выступать как мелкие феодалы, получатели ренты от наследственных или ненаследственных арендаторов.

На своих полях полноправные общинники использовали также труд низкокастовых и неприкасаемых — чамаров, дхеров, иногда — лишь в страдную пору. Последние получали от хозяина земли пищу, определенную плату или клочок земли для возделывания. Положение этих кабальных наемников было полукрепостным, полурабским. Именно эта прослойка составляла самую угнетенную часть земледельческого населения.

Существовали общины различных типов. Они отличались специфическими, присущими данному типу формами присвоения земли, видами локальных и межлокальных связей. Общины состояли из индивидуальных или больших семей, объединенных в кастовые группы.

Преобладающим типом общины в XVI–XVII вв. была соседская. Она лишь относительно может рассматриваться как пережиток первобытной общины. На протяжении средневековья общины распадались и вновь возникали, воспроизводя самое себя, что порождало у их членов представление об извечности и неизменности общинных институтов. В XVI–XVII вв. территориальная община представляла собой интегральную часть феодального общества, и в ней находили отражение многие из социальных и кастовых противоречий, характерных для него.

Топографическая близость членов локальной группы определяла во многом то, что люди в общине были связаны не только экономическими, но и личностными отношениями. Эти локальные группы имели также и функции культурного общения. Община была миром, в котором жил индивид, единственным полем его духовного контакта и получения информации. Ее функции кроме культурного общения были многообразны и встречались, видимо, в различных комбинациях. Это — функции организации производства, регулирования землепользования, упорядочения налогообложения, организации вооруженного сопротивления, обеспечения своего социального доминирования.

К XIX в. традиционные натуральные отношения в деревне предстают в значительной мере подорванными: растущая часть производственных и потребительских нужд общинных землевладельцев удовлетворялась мелкими товаропроизводителями. Возможно, что элементы этого явления складывались еще в могольский период, отмеченный весьма высоким для эпохи средневековья развитием товарно-денежных отношений.

Система натурального обмена услугами известна в более поздней литературе как система джаджмани. Хотя в натуральном обмене были заинтересованы обе стороны — и землевладельцы, и ремесленники, в их отношениях изначально присутствовал элемент неравноправия и эксплуатации первыми вторых, что было обусловлено поземельной зависимостью от общины слуг и ремесленников, считавшихся обычно неприкасаемыми и проживавших в некотором отдалении от деревни или на ее окраине.

Внутриобщинное разделение труда на натуральной основе соответствовало относительно невысокому уровню общественного разделения труда. В этих условиях оно обеспечивало как воспроизводство земледельческих хозяйств, так и автономию общинных коллективов.

Торговля и ремесло в аграрном обществе Индии были менее престижными, а кастовый статус занимавшихся ими людей — относительно невысоким. Однако существовали определенные различия в положении торговцев и ремесленников. Агент голландской Ост-Индской компании Пельсарт, посетивший Индию в 30-х годах XVII в., заметил: «Чем бы ни торговал лавочник — специями, лекарствами, фруктами, хлопчатобумажными изделиями, тканями или чем-нибудь еще, он пользуется большим уважением, чем ремесленники. Некоторые из них весьма состоятельны, но и они испытывают на себе произвол правителей и чиновников, страдают от доносов. Знать может требовать от них товары по низким ценам». Дабы избежать притеснений, купцы часто искали себе влиятельных покровителей среди знати. Унижаемые и обираемые властями, купцы скрывали свое богатство. Их протест против произвола обнаруживал себя в петициях-жалобах, с которыми они обращались к падишаху. В 1664 г. Аурангзеб сместил чиновников, произвольно поднявших пошлины, так как купцы в своей жалобе угрожали оставить Сурат, где они торговали. В некоторых случаях купцы осуществляли свои угрозы прекратить торговлю.

Среди торговцев существовало множество кастовых и имущественных групп. Наиболее богатыми и влиятельными были индусы-банья, относимые к варне вайшьев, мусульмане-бохра, джайны, парсы. Однако некоторые виды торговли (в частности, солью) считались занятием непрестижным, и занимавшиеся ими причислялись к неприкасаемым.

Богатые купцы вели обширную торговлю в Индии и за ее пределами. Их опыт и изощренность в делах коммерции поражали европейских торговцев, вынужденных прибегать к их посредничеству для заключения торговых сделок с местным населением. Деятельность европейских торговцев, отрицательно сказываясь на доходах местных купцов, вызывала их недовольство. Известны случаи, когда они требовали от властей запретить иностранцам торговать в индийских городах и закупать индийские товары.

Ремесленные и торговые касты выполняли многие функции, присущие европейскому цеху. Следование принципу строгой эндогамии обеспечивало наследственность профессии. Как писал Ф. Бернье, ремесленник «не стремится улучшить положение, в котором он очутился по рождению. Вышивальщик воспитывает своего сына вышивальщиком, сын золотых дел мастера становится золотых дел мастером. Городской врач воспитывает сына так, чтобы он стал врачом. Никто не берет жен иначе как из своей профессии, и этот обычай почти столь же строго соблюдается магометанами, как и индусами, которым он прямо предписывается законом».

Каста обеспечивала ее членам взаимопомощь, кастовая система служила гарантией сбыта изготовленной продукции, обеспечивала сохранение секретов производства. От цеха ее отличал ряд других черт, прежде всего, большая замкнутость, упомянутая выше эндогамия. Однако специализация и диверсификация ремесел приводили к появлению все новых профессий — каст и подкаст, или к размыванию касты, члены которой переходили к новым профессиям, а также к расширению традиционного круга профессий, предписываемых данной касте.

Ремесленники одной профессии в городах проживали обычно компактно в особых кварталах (пура, махалла), формируя своеобразную квартально-кастовую общину соседства. Особые помещения отводились для собраний общины. Здесь находился храм божества-покровителя данной касты. Население однокастовых кварталов (а они преобладали) нередко собой представляло экзогамную группу родичей, называвших друг друга «братьями»; девушки и вдовы считались дочерьми общины и пользовались коллективной защитой.

Известны также многокастовые городские кварталы. Так, квартал-пура Панчала в Ахмадабаде получил свое наименование от общего названия пятерки ремесленных каст, составлявших ее население, — кузнецов, плотников, золотых дел мастеров, медников, горшечников. Квартально-кастовая община была своего рода аналогом института сельской общины: каждый житель квартала был владельцем земли, на которой располагался его дом. Но он не мог продать или заложить землю кому-либо из чужаков, не предложив ее сначала жителям данного квартала. Это сближало городские общины с сельскими. Однако отсутствие в городе, в отличие от деревни, доминирующей землевладельческой касты создавало иную социальную обстановку. Вместо отношений поземельной и личной зависимости, которые существовали в деревне между высококастовыми общинниками и остальным населением, каждая из городских общин в вопросах землевладения была вполне самостоятельной по отношению к другой, даже была высокой.

Всеми делами городских кастовых общин, как и сельских, заправляли советы. В ремесленных, как и в сельских, общинах они именовались панчаятами, в кастовых общинах купцов — махаджанами. Возглавлявшие их наследственные старшины занимали особое положение; через них происходили сбор налогов, а часто и распределение заказов.

Кастовость торговли и ремесла не исключала появления в позднее средневековье (еще в доколониальный период) надкастовых и кросскастовых объединений купцов и ремесленников. Не случайно, что это наблюдалось ранее всего в Гуджарате — области высокого развития рыночных отношений.

При Моголах кастовые общины городских ремесленников и торговцев находились в подчинении феодальной администрации города. В «Аин-и Акбари» Абул-Фазла среди прочих рекомендаций и предписаний правителям областей и чиновникам содержится инструкция градоначальнику-котвалу, в которой говорится: «В каждой касте ремесленников пусть назначит он одного из них начальником, а другого — даллалом (маклером) и с их ведома составит перечень покупаемого и продаваемого ими. Ежедневные записи пусть посылает в казну».

Нет сомнений в том, что фискальная администрация Моголов проникала в корпоративную структуру городских общин, присваивая или дублируя некоторые функции городских кастовых общин. При Аурангзебе, согласно его указу, чиновники взимали сбор в размере 1,5 рупии с «чужаков» — чесальщиков хлопка и маслоделов, которые, «придя из других мест», поселялись, естественно, на территории той или иной существующей кастовой общины. Специальный налог взимался чиновниками с купли-продажи домов в городских кварталах (2,5 рупии на каждые 100 рупий цены проданного дома). Прежде чем овладевший специальностью ремесленника — вышивальщика, ткача и др. — приступал к работе, он был обязан уплатить определенный налог. «Противным религии» объявил Аурангзеб сохранение кастами секретов производства.

С феодальными элементами в городе и феодальной государственной администрацией сращивалась верхушка городских общин. В Гуджарате богатый купец, глава общин джайнов-шраваков, Шанти Дас был назначен согласно указу Джахангира нагарсетхом (букв. «глава города») с функциями градоначальника: от контроля за торговлей и поддержания чистоты в городе вплоть до подавления беспорядков и содержания в исправном состоянии городских стен и укреплений. Должность нагарсетха после смерти Шанти Даса занимали представители его «дома», в частности его внуки.

Несмотря на существование среди торговцев и городских ремесленников множества кастовых групп, в социальном плане они представляли собой некую общность, именуемую в источниках «люди базара» (базары, мардум-и базар), «люди города» (шахри, мардум-и шахр) и др. Эта общность определялась местом торговцев и городских ремесленников в системе экономических отношений как носителей товарно-денежных отношений и их общим бесправием, делавшим возможным внеэкономическое принуждение. Безраздельное политическое господство феодалов в городе и устойчивость касты были серьезными препятствиями на пути к формированию сословия горожан, подобного европейскому бюргерству.

Могольская империя была государством типа феодальной деспотии, не знавшей сословного представительства и выборных органов. Стоявший во главе ее государь (падишах) пользовался неограниченной властью. В Могольской империи, деканских султанатах и в раде других государств, где ислам был официальной религией, государи представляли интересы, прежде всего, мусульманской знати, являвшей собой верхнее звено властной цепи. В Могольской Индии большая часть эмиров и других мансабдаров были завоевателями или мигрантами (или их потомками) из Средней Азии, Ирана, Афганистана. Среди мансабдаров были и представители местной знати, индусы по вероисповеданию.

«Столпами государства» считались должностные лица, возглавлявшие важнейшие ведомства: во главе налогового ведомства стоял диван или вазир; мир-бахши ведал военными делами; мастерскими и многообразными «службами» короны — мир-саман; садр-ус-судур (он же кази ул-куззат) был уполномочен вести дела мусульманского духовенства. Все они назначались падишахом, так же, как наместники в провинциях-суба, градоначальники-котвалы больших городов. Каждый из высших должностных лиц представлял падишаху кандидатуры чиновников своего штата на предмет назначения им жалованья, денежного или в виде земельного пожалования. Чиновники, получавшие денежное довольствие, были известны как накди (от накд — наличные). Подавляющая часть крупных должностных лиц, включая военачальников, получала земельные пожалования (джагиры).

Формально пожалование джагира считалось передачей государем мансабдару своего права на получение с населения определенной территории (деревни, группы деревень, округа) причитающихся казне налогов. Джагиры нередко отбирали у мансабдаров в знак немилости или меняли на другие. Падишахскими указами устанавливались размер и форма изъятия джагирдаром государевой доли дохода земледельческих хозяйств; диван и чиновники его ведомства могли требовать у джагирдаров отчета об их доходах и расходах, следить за выполнением джагирдаром условий пожалования (содержание того или иного войскового контингента, выполнение каких-либо административных функций). На практике, однако, джагирдары сплошь и рядом нарушали условия пожалования, не набирая положенного числа воинов. Нередко они жили в джагирах с семьями, сами определяли размер изымаемой доли продукта, через своих управляющих-агентов взимали ее, передавали джагир по наследству.

Как феодальный институт джагир был аналогичен западноевропейскому бенефицию, однако частные права субъекта этой формы землевладения были более ограниченными, чем у бенефициария и, тем более ленника.

В руках государя сохранялись фактически лишь земли халисе (букв. «выделенный», «особый»; хорошим переводом могло бы служить известное слово «опричный»), которые находились в ведении чиновников фиска. Доход с этих земель шел на строительство крепостей, содержание падишахского двора, гарема, арсенала и конюшен, личной гвардии, государственных кархане и служб (буютат).

Доход с коронных земель существенно уступал совокупности доходов с джагиров. По подсчетам индийского историка Ширин Мусви, основанных на данных «Аин-и Акбари», примерно от 67 до 76 % суммы налога попадали в карманы мансабдаров-джагирдаров; от 24 до 33 % составлял доход с земель халисе. Вероятно, что доля самого государя в действительности была еще меньше, поскольку часть получаемых с халисе средств шла на оплату тех же мансабдаров, получавших денежное жалованье.

При Джахангире доход с земель халисе составлял всего 50 лакхов рупий, или 5 % в совокупном налоге, и обеспечивал лишь треть расходов короны. Дефицит покрывался из накопленной ранее казны. Это сокращение произошло в результате недальновидной раздачи земельных пожалований. Щедрость падишаха беспокоила министров двора. При Шах-Джахане доход с земель халисе равнялся трем крорам рупий, а с джагиров — 22 крорам, т. е. составлял примерно V? всех поступлений. В первые годы правления Аурангзеба фонд земель халисе несколько увеличился и доходы короны составили Vs поступлений, несколько уступая лишь доходам казны при Акбаре. Однако многочисленные джагирные пожалования, в частности деканской знати, к концу его правления исчерпали фонд земель халисе. Тем временем бесконечные войны и карательные походы Аурангзеба требовали огромных сумм. Попытки падишаха урезать доходы джагирдаров рассматривались как посягательство на их привилегии и имущество и вызывали яростное сопротивление.

Видимо, лишь в связи землями халисе можно говорить о совпадении ренты и налога. Что же касается джагирных владений, то феодальная рента с них поступала, по крайней мере, в XVII в., практически целиком джагирдарам, которые делали в государственную казну, да и то эпизодически, лишь незначительные отчисления (вроде асьям-и хилали, равной 11-дневнему доходу джагирдара, или хурак-и давабб, шедшего на содержание слонов и лошадей в падишахских конюшнях). Такое положение дел вынуждало Аурангзеба изымать в момент пожалования джагира определенную сумму, что сближало джагир с откупом налогов.

Из-за непрерывных войн середины и второй половины XVII в. сократились доходы не только короны, но и джагирдаров. Многие из них даже отказывались от джагиров и просили падишаха Аурангзеба предоставить им денежное жалованье. Однако, как правило, они получали отказ, поскольку казна Аурангзеба и его преемников была сильно истощена.

Стремление джагирдаров превратить свои джагиры в наследственные владения порой получало санкцию правителей. Еще Махмуд Бегара, султан Гуджарата, издал рескрипт, согласно которому «в случае гибели какого-либо эмира или воина в бою, или в случае естественной смерти, его джагир [следует] утверждать за его сыном. Если у покойного нет сына, то дочери предоставляется половина джагира. Если и дочери нет, то джагир утверждается за каким-либо родичем, так чтобы [никто] не жаловался на свою судьбу». По словам историка Гуджарата Сикандара, джагир при Махмуде Бегара не мог быть изъят у держателя, за исключением случаев, когда тот был жесток и тираничен.

Попытка Акбара ликвидировать джагирную систему была заранее обречена на провал, и сам Акбар, как отмечалось выше, продолжал практику предоставления джагиров военачальникам и другим должностным лицам.

Сын и преемник Акбара падишах Джахангир сохранил прежние должности и джагиры за теми, кто имел их ранее. В одном из двенадцати изданных им установлений говорилось: «Следует, чтобы мансабы и джагиры всех служилых (нукеров) моего отца были бы утверждены на срок их жизни». Тем самым санкционировался принцип пожизненности джагиров. Однако нарративные и документальные источники содержат много сведений также и о передаче джагиров по наследству сыновьям, братьям и прочим родичам джагирдаров. Со временем в источниках все чаще встречаются упоминания о «старых, давних джагирах» (джагир-и кадим), о наследственных джагирах (джагир-и моурус) того или иного лица. В источниках XVII в. нередки упоминания о «джагирах по образу вотчины» (джагир бе-тарик-и ватан) и даже «джагире по образу милка» (джагир-бе-тарик-и милкийат). Эти категории джагиров не подлежали «замене или упразднению».

Джагирная система или условное землевладение под эгидой государства, как некогда в XIII–XIV вв. система икта, накладывалась на существовавшую до мусульман вотчинную структуру землевладения раджпутов и других местных феодальных владетелей. В источниках XVI–XVII вв. их называли ватандарами («вотчинниками») или, чаще, заминдарами («владельцами земли»). Часть их существовала вполне независимо от имперского фиска, присваивая доход в виде феодальной ренты. Другая часть, видимо подавляющая, выполняла посреднические функции, роль промежуточного звена между казной или джагирдаром, с одной стороны, и землевладельцами — плательщиками ренты — с другой. Включенные в имперскую систему управления и феодальной службы, в число мансабдаров, местные феодалы-индусы (заминдары) сохраняли при условии службы государю свои земельные владения, которые рассматривались уже как принадлежащие им наследственно джагиры (джагир-и ватан).

Вне служебного землевладения была категория земель, рассматриваемых как частная собственность, — мульк (мильк). И юридически, и по существу это было владение, которое передавалось по наследству, могло быть объектом купли-продажи и не было обусловлено службой государю. Мульками считались поднятая целина или обводненная земля, земли общинных владельцев в деревне; в городах это были земли под домами и лавками, принадлежавшими купцам и ремесленникам. Мульками могли быть как отдельные участки земли, так и целые деревни, платившие ренту собственнику — милькдару.

Владельцами земель, обычно освобожденными от каких-либо налогов, были мусульманские мечети и суфийские монастыри-ханака, медресе, индуистские храмы, отдельные представители духовенства и жречества, целые религиозные общины. В источниках могольского периода эти земли назывались обычно союргал («пожалование»), мадад-и мааш («средства к жизни»), мадад-и хардж («средства на расходы»), ином («дар»), вазифа-йе аима («содержание имамов») и др. Это были в основном мелкие и средние владения, в отличие от многих джагиров, хотя были и владения, включавшие десятки деревень.

Государь, государство и огромный бюрократический аппарат, различные категории феодальных землевладельцев и земельных собственников существовали благодаря изъятию у земледельцев хараджа, т. е. ренты-налога (если земля была государственной или коронной), либо феодальной ренты (если земля принадлежала отдельным феодальным владельцам на правах собственности или обусловленного службой держания).

Государство определяло размер и форму ренты (мал, харадж, мал-у-джихат и др.) с земель халисе, требуя соблюдения джагирдарами тех же норм. Уплата ренты, как и возделывание земли, были обязанностью землевладельцев-крестьян. Указ Аурангзеба от 1668 г. предписывал чиновникам применять строгие меры — заключение в тюрьму и побои — в отношении тех, кто, будучи в состоянии возделывать землю, не делал этого.

Мал (харадж) был крайне обременителен для его плательщика. Далеко в прошлом остались времена, когда соблюдался установленный шариатом размер его. Если при Шер-шахе он взимался в размере 1/4 — 1/3 урожая, при Акбаре декларировался в том же размере, но мог достигать и 1/2 урожая, то во второй половине XVII в. харадж, видимо, превышал в реальности 1/3 во всяком случае, указ Аурангзеба от 1668 г. предписывал чиновникам не взимать более половины.

В зависимости от способа обложения налог назывался по-разному: харадж-и мукасима (если урожай делился в долях между землевладельцем и получателем налога), харадж-и мауззаф (если уплате подлежала фиксированная сумма) и харадж-и мукатаат (если урожай с части участка отдавался в качестве ренты со всего участка).

Помимо ренты с землевладельцев взимали разнообразные дополнительные поборы (абваб, букв. «статьи»). 16 таких поборов перечислены в грамоте-санаде Шах-Джахана от 1654 г.; сбор их запрещался с жалуемой территории, но подобные запрещения не выполнялись.

Обременительными были принудительные работы (бегар), на которые привлекали крестьян при сооружении дворцов, крепостей. Подлинным бедствием для крестьян становились постои должностных лиц. Земледельцы, большую часть которых составляли индусы, до Акбара и после, с 1679 г., облагались также подушным налогом — джизьей.

Преобладавшие натуральные платежи временами заменялись денежными. В начале XVI в. Ибрахим-шах Лоди попытался вернуться к взиманию налогов только зерном, однако это привело к накоплению у знати огромных запасов продуктов и резкому понижению цен на продовольствие. Шер-шах, напротив, устанавливал денежную ставку налога с единицы площади — джариба. Натуральные платежи допускались лишь в исключительных случаях: когда заселялись заброшенные деревни или поднималась целина.

Денежная рента, согласно указу Акбара, должна была выплачиваться повсюду, за исключением некоторых областей, в частности Кашмира. Однако этот указ не проводился в жизнь неукоснительно, и натуральная рента практиковалась наряду с денежной. Последняя, однако, видимо, преобладала в XVII в. Об этом свидетельствует специальный указ Аурангзеба, принятый вскоре после коронации, о сборе с ряда областей, разоренных в ходе междоусобной борьбы с его братьями, натурального налога.

Денежная рента, создавая условия для деятельности торговцев и ростовщиков, утяжеляла лежавшее на земледельцах бремя налогов. За многими из них числились недоимки. Население областей Аллахабад, Агра, Ауд, Дели, Сахаранпур, Бадаун и некоторых других в 80-90-х годах XVI в. задолжало 1/8 — 1/10 налоговой суммы.

Красной нитью через многие произведения средневековой историографии проходит мысль о зависимости урожая и доходов государства от хорошего или дурного правителя. Для увеличения своих доходов государство и джагирдары поощряли крестьян, снижая недоимки, выдавая ссуды и осуществляя другие меры для развития земледелия. Однако нередким явлением были применение репрессий в отношении крестьян и насильственное изъятие налогов, уплата которых считались государственной обязанностью.

Отсутствие в Индии в сколько-нибудь широких масштабах барщинного хозяйства во многом обусловило отсутствие крепостного права как юридически оформленного института. Это не означало, однако, полной свободы передвижения. Институтом, привязывавшим земледельца к земле, служила община. Только в своей общине как крестьянин, так и ремесленник, получившие в наследство от предков землю или профессию, имели право на определенные традицией занятия. За пределами общины они становились чужаками, неполноправными пришлыми. Неразвитость внутреннего рынка, отсутствие рынка труда, ограничивая возможности и сферу приложения труда в городе, вынуждали общинника держаться за свой клочок земли.

Это не исключало того, что крестьяне все же покидали землю, переходили во владения другого феодала или уходили в города. Для предотвращения бегства крестьян-должников власти принимали определенные меры. В 1583/84 г. был издан указ Акбара о необходимости описать «все дома и строения в каждом городе (шахр), городке (касаба) и деревне и внести в реестры жителей всех кварталов (махалла) от дома к дому с указанием рода их занятий — сколько земледельцев и сколько всевозможных ремесленников, сколько воинов (сипахи), сколько дервишей». Далее говорилось о том, что «ни один домовладелец (сахиб-и хана) не может отправиться куда-либо, не поставив в известность соседа, начальника махаллы и „информатора“ (хабардар)». «О каждом из гостей ли, постороннем ли, пришедшем к нему, домовладелец должен докладывать начальнику махаллы, [с тем чтобы] хабаррисан („регистрирующий события“) вписал его в книгу (дафтар)». Запрещалось кому-либо поселяться на новом месте без поручителя. Источники XVII в. прямо упоминают факты бегства и возвращения беглецов на прежние места поселения. В указе Аурангзеба на имя откупщика-курурия Рашик Даса говорилось: «Если какой-нибудь крестьянин убегает, чиновники должны установить причину этого и приложить все старания для возвращения его на прежнее место». Землевладельцы, дабы предотвратить уход крестьян, договаривались между собой не допускать беглых к земледелию на своих землях.

Культура.

Индийская культура XVI — середины XVIII в. представляла собой комплекс культур различных этно-лингвистических и конфессиональных общностей, что придавало ей необычную пестроту и многоликость. Индийская культура в это время, как и ранее, основывалась, прежде всего, на многовековой и богатой традиции, неразрывно связанной с индуизмом. Вместе с тем продолжался обнаруживший себя еще в XIII–XV вв. синтез ее с культурой ислама, привносившейся в страну мигрантами из Средней Азии, Ирана и других стран мусульманского мира.

Большую роль в развитии культуры страны в XVI–XVII вв. играл персидский язык (фарси), принятый в качестве официального в мусульманских государствах Индии. Начиная с XIII в. он оказывал огромное влияние на развитие местных живых языков и литературы на них.

На самом фарси развивалась богатая литература, в частности поэзия. Сложившийся в XVI–XVII вв. так называемый индийский стиль характеризовался вычурностью, сложностью поэтической символики, малодоступной несведущим. Это было, видимо, симптомом кризиса прежних стихотворных форм и отражением сложной борьбы религиозно-философских идей и религиозно-философского вольнодумства.

В Могольской империи жили и творили на фарси поэты Мулла Джами Бихуд, Мир Джалауддин Саядат из Лахора. Возможно, самым значительным из них был Файзи, брат Абул-Фазла Аллами. Особое место в творчестве персоязычных поэтов занимают казненный Аурангзебом его брат Дара Шукох, хорошо знакомый с философией и религиозными исканиями суфиев, испытавший огромное влияние индийской религиозной и культурной традиции. По его требованию на фарси были переведены с санскрита «Бхагавадгита» и другие произведения. Хорошо зная веды и упанишады, будучи знаком с Пятикнижием и Новым Заветом, он заявлял: «Моя религия — религия семидесяти двух народов». За это он был обвинен в ереси суннитским ортодоксальным духовенством и фанатиком «правоверия» Аурангзебом.

Последним крупным персоязычным поэтом был Абдул-Кадир Бедиль (1644–1720) — философ-пантеист, хорошо знакомый с философией индуизма. На фарси писали также и многие менее значительные поэты, ориентировавшиеся на вкус придворных кругов.

В могольский период дальнейшее развитие получила персоязычная историография. Хроники представляли особый жанр прозы. Они служили средством выражения социальных и политических взглядов ученых-историков. Виднейшим представителем персоязычной историографии был Абул-Фазл Аллами. В основной части его огромного труда «Акбар-наме» подробно год за годом, с 1556 по 1593 г., изложены события правления могольского падишаха Акбара. В последней части, известной как «Аин-и Акбари» («Установления Акбара»), приводятся сведения о придворной жизни, государственных мастерских и службах (кархане), об организации армии, реформах Акбара, памятки для должностных лиц и т. д.

Абул-Фазл как историк оказал влияние на многих своих современников, в частности на Низам уд-Дина Ахмада, автора другого крупного труда — «Табакат-и Акбари» («Акбаровы разряды»). Видным историком был Абдул-Кадир ибн Мулук-шах Бадауни, выступивший в своих «Избранных историях» («Мунтахаб ат-таварих») противником реформ Акбара. В первой половине XVII в. было написано немало исторических трудов, в основном хвалебных историй про падишаха Джахангира и Шах-Джахана. Вторая половина XVII в. беднее официальными хрониками; главная причина этого в том, что Аурангзеб не держал при дворе историков, запретил писать его историю, а сохранившиеся «Тайные истории» не представляют ни исторической, ни художественной ценности. Только в XVIII в., уже после смерти Аурангзеба, появляются капитальные исторические труды, в частности «Мунтахаб ал-любаб» («Избранные отрывки»), принадлежащий перу Хафи-хана.

Прозаическая литература на персидском языке в Индии получила свое развитие также благодаря эпистолярному жанру. Особый интерес представляют письма Аурангзеба, адресованные заточенному им отцу Шах-Джахану и сыновьям. Образцом мемуарной литературы был переведенный при Акбаре на фарси труд основателя могольской династии Захир ад-Дина Мухаммада Бабура «Бабур-наме» («Книга Бабура»), содержащий этно-географическое и историческое описание современной ему Индии. Мемуары вышли также из-под пера его внучки Гульбадан-бегум, посвященные ее отцу Хумаюну («Хумаюн-наме»). Тонкий знаток словесности и ценитель искусств, падишах Джахангир написал свои мемуары «Джахангир-наме», являющиеся ценным историческим источником.

Под влиянием фарси развивался язык хиндустани, в особенности одна из его литературных форм — урду, воспринявшая арабскую графику. Важнейшими центрами литературы на урду с XV в. были города Декана. Виднейшими представителями урдуязычной поэзии Декана по праву считают Мухаммеда Кули Кутб-шаха и Ваджиха. В конце XVI — начале XVII в. эти города представляли уже литературную провинцию, центром же урдуязычной литературы стал Дели. Среди самых значительных поэтов был Сафруддин Мухаммад Фаиз, автор многочисленных маснави и газелей. Под его влиянием выросла плеяда писавших на урду поэтов, в том числе Мир Таки Мир, Назир Акбарабади.

В XVI–XVII вв. складывалась богатая литература и на других языках Индии — бенгали, маратхи и др. Многие образцы ее проникнуты идеями бхакти. В XV–XVII вв., когда творили крупнейшие поэты-бхакты, идея любви к богу как пути к спасению сочеталась с идеей религиозного синкретизма — единения индусов, мусульман и адептов других конфессий. Идею религиозного синкретизма следует считать одним из ярчайших проявлений индо-мусульманского культурного синтеза. Крупнейшим представителем поэзии бхакти в XVI в. был творивший на зарождавшемся панджаби гуру сикхов Нанак, испытавший огромное влияние знаменитого поэта-бхакта XV в. Кабира, многие стихи которого были позднее включены в священную книгу «Ади Гранта». На бенгали обращался к своим последователям поэт-бхакт и религиозный деятель Чайтанья. На маратхи творили Намдев и Экнатх. На одном из вариантов хинди была написана поэма Тулси Даса «Рамаяна», рисующая социальную утопию «Царства Рамы» — царства справедливости. Герои поэмы «Рамаяна» снискали себе широкую популярность среди хиндиязычного населения. Близка и понятна самым обездоленным слоям была идея поэта о том, что Бог милостив ко всем, в том числе и к неприкасаемым, что означало, по существу, утверждение принципа равенства людей перед Богом.

Утопию социального равенства нарисовал слепой поэт из Агры, писавший на западном хинди, — Сурдас. Его «деревня Гокуль» — идеал патриархальной общины, где все равны и где царит справедливость.

Идея религиозного синкретизма выдвигалась также и политической мыслью средневековой Индии и нашла отражение в творчестве Абул-Фазла Аллами и религиозной политике Акбара.

XVI–XVII века оставили глубокий след в истории индийской архитектуры. Большинство образцов зодчества этого времени свидетельствует о двух явлениях: дальнейшем синтезе индийских и среднеазиатско-иранских архитектурных стилей и значительном техническом прогрессе в строительном деле.

Синтез архитектурных стилей особенно характерен для сооружений, воздвигавшихся в период правления падишаха Акбара. Многие из этих сооружений, в том числе крепость в Агре, но особенно сооружения в Фатехпур-Сикри, городе, выстроенном им в пустынной местности в 30 милях от Агры и являвшемся его резиденцией между 1569–1585 гг., носят печать влияния архитектуры раджпутских крепостей, а также индуистских и джайнских храмов. В свою очередь, строгие формы, характерные для мусульманских культовых и дворцово-крепостных сооружений, нашли подражателей в раджпутских княжествах, где они сочетаются с пышностью декора, свойственной индийской архитектурной традиции.

Жемчужиной архитектуры второй половины XVI в. является гробница Хумаюна в Дели, размещенная в центре большого парка подобно многим образцам иранской архитектуры. Искусство разбивки парков с водоемами и фонтанами достигло совершенства в первой половине XVII в.

Строители этого времени все чаще используют мрамор, более трудный в обработке по сравнению с мягким песчаником, из которого сооружались дворцы и крепости Акбара. Это свидетельствует о высоких навыках мастеров и, возможно, об использовании ими более совершенных орудий труда, позволявших не только тесать и шлифовать мрамор, но и превращать его в «кружево».

Бесценным образцом архитектурного искусства того времени является знаменитая «индийская гробница» Тадж-Махал, усыпальница, сооруженная Шах-Джаханом для его покойной жены.

Во второй половине XVII в. наступает упадок в архитектурном искусстве. Ни один из памятников того времени не может выдержать сравнения с прекрасными сооружениями XVI и первой половины XVII в. Высокими художественными и техническими характеристиками отличались лишь сооружения в раджпутских городах-крепостях — Гвалияре, Альваре, Джайпуре.

Прекрасные архитектурные памятники возвышались над морем лачуг из тростника и бамбука не только в деревнях, но и в городских поселениях. Лишь дома состоятельных горожан строились из камня, отличались богатым убранством и были удобны для проживания.

В XVI — первой половине XVII в. достигают совершенства мастера фресковой живописи и миниатюры. Могольская миниатюра во многом была продолжением развития иллюстративного искусства Ирана. Однако она испытала сильное воздействие раджпутской и джайнской миниатюры.

В XVI–XVII вв. благодаря контактам с европейцами — христианскими миссионерами, путешественниками, купцами — расширяются представления индийцев о мире за пределами собственной страны, происходит знакомство с европейской техникой и культурой. В государственных кархане эпизодически использовались труд и опыт европейских оружейников, стеклодувов, кораблестроителей. Миниатюра испытывала влияние европейского портретного искусства. Некоторые представители знати проявляли интерес к европейской науке. Придворный врач Аурангзеба Ф. Бернье переводил на фарси для одного вельможи выдержки из трудов П. Гассенди, Р. Декарта, У. Гарвея. Раджа и астроном Джай Сингх, построивший в Индии несколько обсерваторий, был знаком со звездными каталогами европейских астрономов. Европейцы со своей стороны проявляли интерес к индийской науке и навыкам индийцев в производстве стали, отличавшейся высокими качествами, в красильном деле.

Однако контакты с европейцами были омрачены насилиями и грабежами португальцев, экспансионизмом заинтересованных в упрочении своих позиций в индийской торговле европейских Ост-Индских компаний, столкновениями с местными правителями. XVIII век открывает новую страницу и в истории Могольской империи и других индийских государств, и в истории взаимоотношений их с европейцами.