К началу XVIII в. Филиппины прошли уже более чем столетний путь колониального развития. В XVIII в. завершилось формирование модели взаимодействия «метрополия-колония», в которой воплотились как конкретные черты и особенности испанского колониализма, так и специфика филиппинского ответа на вызов Запада.

Поскольку колонизации подверглось традиционное общество, стоявшее на низкой ступени исторической эволюции, со слабо выраженными экономическими, политическими, социальными, религиозными структурами, это не могло не вызывать их сильную деформацию. В результате были подорваны генетические связи Филиппин с Востоком, и филиппинское общество по типу развития оказалось ближе к латиноамериканским колониям Испании, нежели к своим азиатским соседям. При завоевании Филиппинского архипелага в последней четверти XVI в. и в последующем при создании на островах колониального государства испанцы прямо использовали опыт колонизации Латинской Америки. Но полного тождества, вполне понятно, быть не могло, не в последнюю очередь из-за своеобразия местных условий.

На Архипелаге с его малочисленным, разбросанным по множеству островов населением, племенной и этнической пестротой, отсутствием государственности и развитой религии не было почвы для возникновения сколько-нибудь эффективного и организованного отпора европейской экспансии. Поэтому, в отличие от Латинской Америки, завоевание и колонизация Филиппин не сопровождались массовым истреблением их жителей. Кроме того, на процесс колонизации оказывал воздействие экономический фактор. Филиппины были бедны наиболее ценимыми в Европе колониальными ресурсами (золото, серебро, пряности) или вообще лишены их. Вследствие этого основным источником доходов становился труд завоеванного населения.

Специфика демографических и экономических условий предопределила место Филиппин в системе испанской колониальной империи. При отсутствии у испанцев экономического интереса к филиппинской колонии ей отводилась роль крайнего западного форпоста империи (все связи метрополии с архипелагом вплоть до XIX в. поддерживались морским западным путем с территории Латинской Америки) у границ азиатских владений европейских соперников Испании (Португалии и Голландии) и вблизи от китайского рынка.

С данным обстоятельством был связан такой фактор, как малочисленность испанцев на Филиппинах (всех категорий колонизаторов), которые в XVII–XVIII вв. стабильно составляли менее одного процента всего населения Архипелага (в начале XVIII в. оно насчитывало примерно 0,5 млн. человек), причем лишь не более трети от общего числа испанцев составляли чиновники (гражданские и военные) колониального административного аппарата. Большинство же представляли религиозные институты.

В истории испанского колониализма католическая церковь играла выдающуюся роль, создавая идеологическое обоснование заокеанской экспансии и облегчая с помощью христианизации покорение завоеванного населения. Но ни в одном из колониальных владений Испании она не обладала таким могуществом, какое у нее было на Филиппинах. При этом доминирующие позиции занимало черное (регулярное) духовенство, объединенное в нескольких монашеских орденах и братствах. Оно сосредоточивало в своих руках миссионерскую деятельность и управление приходами — источниками духовной, экономической, политической власти над филиппинцами. Привилегированное положение орденов было связано с их заслугами перед короной еще в период завоевания островов, когда монахи-миссионеры вслед за конкистадорами устремлялись на захваченные территории, занимаясь «духовным замирением» населения, его обращением в католическую веру.

Процесс христианизации филиппинцев, как и военная экспансия, протекал намного более мирно, чем в латиноамериканских владениях, и чрезвычайно быстрыми темпами. Уже к 20-м годам XVII в. было христианизировано практически все население колонии (за исключением мелких языческих племен в труднодоступных горных районах и населения мусульманских султанатов на юге Филиппин). Таким образом Филиппины стали единственным христианским государством в регионе Восточной и Юго-Восточной Азии. В европейских католических странах их называли не иначе как «бастионом веры» и «заповедником католицизма» на Востоке.

В XVIII в. был окончательно закреплен территориальный раздел Архипелага между религиозными орденами, в соответствии с которым наиболее богатые и густо заселенные территории отошли к четырем монашеским орденам (августинцев, доминиканцев, францисканцев и реколетов), обосновавшимся на островах еще на начальном этапе колонизации. Белое (секулярное) духовенство сильно уступало регулярному и по своей численности, и по влиятельности. Во главе церковной иерархии стоял архиепископ манильский, которому подчинялись три епископа.

Роль церкви не исчерпывалась религиозными функциями. Она представляла собой мощную экономическую и политическую силу и вторгалась во все сферы деятельности колониальной администрации, нередко действуя вразрез с интересами последней, что в течение XVII–XVIII вв. служило источником соперничества и конфликтов между светскими и церковными властями.

Одним из главных направлений испанской колониальной политики было создание на островах единой системы административного управления по латиноамериканским образцам, основанной на сильной, фактически неограниченной власти центра в лице генерал-губернаторов, подотчетных вице-королям Мексики (Новой Испании). Следующим звеном системы являлось провинциальное управление. Алькальды провинций, подчинявшиеся генерал-губернаторам, обладали, так же, как и последние, обширными полномочиями, но в рамках доверенных им территорий.

Низовое звено составляли структуры местного управления в муниципальных (пуэбло) и сельских (баррио) округах, которое было отдано в руки филиппинской привилегированной верхушки (принсипалия, или касики). Именно в этом звене происходило тесное взаимодействие внедряемой испанской административной культуры и традиционных стереотипов социального поведения.

Дело в том, что испанцы, сохранив расселение филиппинцев по общинам — барангаям, модифицировали последние, превратив их в основные налоговые и низшие территориально-административные единицы (баррио) в испанизированной системе управления. Каждый баррио (или барангай) в среднем объединял 30–50 семей, несколько барангаев (до 10) образовывали пуэбло. Формирование принсипалии началось уже на раннем этапе колонизации из традиционной элиты, которая сохранилась в ходе завоевания. Затем местная аристократическая верхушка была превращена в узкий чиновничье-бюрократический слой, освобожденный от всех государственных феодальных повинностей. Касики выполняли обязанности кабеса (старост) барангаев, главной из которых был сбор налогов в пользу короны и церкви (что создавало почву для разного рода злоупотреблений). В качестве капитанов пуэбло (или гобернадорсильо: по-испански — маленьких губернаторов) они возглавляли муниципальное управление. Они же занимали еще ряд мелких чиновничьих и полицейских должностей на уровне баррио — пуэбло.

Филиппинская принсипалия легко восприняла испанскую административную культуру, усвоив стереотипы бюрократического поведения, в том числе коррупцию (взяточничество, казнокрадство и т. п.). В то же время взаимоотношения касиков с жителями подчиненных им баррио и пуэбло основывались на системе традиционных, патриархальных, «барангайных» связей (принсипалия как бы брала на себя обязательство покровительства и защиты населения «своих» округов), от поддержания которых зависел их социальный престиж. В результате возник своеобразный культурный симбиоз, известный под названием «касикизм», многие черты которого, пережив колониальные времена, дают о себе знать в современной политической культуре Филиппин.

До последней четверти XVIII в. чиновничьи посты, занимаемые филиппинцами, были наследственными, сосредоточиваясь в руках определенного круга семейств из традиционной элиты. В 80-х годах XVIII в. испанцы, пытаясь модернизировать систему колониального управления, ввели на Филиппинах выборность кабеса и капитанов пуэбло (главным образом с целью уменьшения коррупции в их среде), ограничив срок пребывания на этих постах тремя годами. Выборность носила относительный характер, поскольку избираемые принадлежали, как и прежде, к тому же узкому слою принсипалии, а сами выборы полностью контролировались алькальдами провинций и приходскими священниками.

Церковь создала и собственную систему приходского управления. Все крупные баррио служили центрами приходов с приходской церковью (кабесера). Им подчинялись мелкие приходы в небольших баррио с собственными церквами (висита). В результате приходские священники-монахи держали под своим наблюдением практически всех прихожан — жителей баррио и пуэбло, контролируя местный чиновничий аппарат, влияя на судопроизводство и вмешиваясь в деятельность провинциальных властей. Поэтому монахи в глазах филиппинцев олицетворяли колониальную власть (в глухих районах они вообще были единственными представителями испанского меньшинства).

Вспышки антииспанских бунтов были, как правило, связаны с теми или иными проявлениями монашеского произвола. В истории Филиппин XVII–XVIII вв. таких выступлений было не много, они носили сугубо локальный характер, чаще всего приобретали форму религиозного сектантства (что обусловливалось массовой христианизацией и особой ролью церкви в колониальной системе) и обычно возглавлялись местными касиками, пребывавшими в конфликте с церковными властями. Подобными чертами обладало выделявшееся на фоне мелких бунтов крупное антимонашеское движение на о-ве Бохоль, продолжавшееся около 80 лет — с 1744 г. до 20-х годов XIX в., во главе которого стоял кабеса одного из барангаев Ф. Дагохой (оно известно в литературе как восстание Дагохоя).

Влияние церкви в общественно-политической жизни Филиппин опиралось на ее экономическое могущество.

С испанским колониализмом была связана феодализация филиппинской земледельческой экономики. Кардинальное изменение претерпела система землевладения, существовавшая на архипелаге до европейского завоевания. Испанцы разрушили господствовавшую на острове общинную форму собственности на землю (в барангаях), открыв дорогу для развития частного помещичьего и крестьянского землевладения.

Последнее получило широкое распространение на Филиппинах (в XVIII в. мелкие земельные собственники составляли большинство крестьян), что объяснялось наличием обширных территорий пустующих земель, остававшихся не возделанными из-за малочисленности населения. Феодальные повинности крестьян — мелких собственников осуществлялись в различных формах государственных отработок в пользу короны и церкви.

Что касается помещичьего землевладения, то здесь утвердилась асьендарная система. Основным типом феодального владения была асьенда (поместье); помещики-асьендеро принадлежали к трем категориям. Самый многочисленный слой крупных землевладельцев представляли монашеские ордены. Первоначальным источником орденского землевладения были королевские пожалования. В XVII–XVIII вв. оно росло в результате присоединения к монастырским пустующих угодий, скупки и захвата крестьянских участков, приобретения земли с помощью ростовщических операций. Именно земельная собственность, сконцентрированная в высокоплодородных районах Архипелага, служила главным богатством орденов, основой их господствующего положения в экономической жизни колонии.

Помещики-испанцы, не связанные с религиозными институтами, образовывали незначительную группу землевладельцев, территориально тяготевшую к окрестностям столицы.

В XVIII в. интенсивно рос слой помещиков-филиппинцев, формировавшийся из местной принсипалии (что дополнительно усиливало ее влияние среди крестьян — жителей баррио и пуэбло), которые, как и монахи, расширяли свои владения за счет скупки и отъема за долги крестьянских участков, а также занятия пустующих земель. По численности этот слой обгонял землевладельцев первой категории, но асьенды местных помещиков были меньше по размерам и намного беднее монашеских.

Повсеместно в асьендах (всех категорий помещиков) применялся труд арендаторов с использованием нескольких разновидностей издольщины.

Колонизация Филиппин Испанией, ускорив становление феодальных отношений, на первых порах способствовала оживлению филиппинской экономики. Но оно продолжалось недолго. Социальная и экономическая отсталость Испании по сравнению с другими метрополиями сказывалась на состоянии колониального хозяйства. Особенно пагубно на филиппинской экономике отражалась политика торгово-экономической изоляции колонии, при помощи которой Испания в XVII–XVIII вв. пыталась защитить свои колониальные владения от натиска торгового капитала передовых европейских стран.

Все связи Филиппин с внешним миром ограничивались отправкой из Манилы в Акапулько (порт в Мексике) ежегодно двух судов-галионов с грузами азиатских товаров. Манильский порт был закрыт для иностранных торговцев, за исключением китайцев, снабжавших испанцев восточными товарами для загрузки галионов (китайские шелковые и индийские хлопчатобумажные ткани, ювелирные изделия китайской и индийской работы, пряности, китайский фарфор). Галионная торговля являлась одним из главных источников обогащения испанцев. По существующим законам 17 % стоимости реализованных в Мексике товаров поступало в королевскую казну («королевская пошлина»), остальная прибыль шла генерал-губернатору, чиновникам, монахам и коммерсантам, которые пользовались официальным правом загрузки галионов. Однако самые большие доходы приносила контрабандная торговля, в которой участвовали все перечисленные группы колонизаторов. Объемы и стоимость грузов манильских галионов намного превышали установленные законом нормы (соответственно 300 т и 250 тыс. песо). Объем их, как правило, был не менее 1000 т, а ввоз серебра из Мексики исчислялся суммами в 3–4 млн. песо.

Галионная торговля, процветавшая в XVII в., в XVIII в. постепенно приходила в упадок, что было связано с кризисом испанской колониальной империи. Наплыв дешевых товаров из Европы на американские рынки, чему Испания была не в состоянии воспрепятствовать, нанес удар по филиппино-мексиканским торговым связям. Из Акапулько в Манилу регулярно возвращались грузы нераспроданных китайских и индийских тканей, не выдерживавших конкуренции с фабричным английским текстилем.

Испанцы не проявляли заинтересованности в освоении естественных ресурсов архипелага (поэтому, в частности, продукция местного происхождения составляла ничтожную часть грузов, отправляемых на галионах). В отличие от колоний Англии и Голландии, на Филиппинах не развивалось производство экспортных культур, которые пользовались спросом на европейских и американских рынках.

Помимо доходов от галионной торговли государственная казна пополнялась поступлениями от сбора налогов с колонизованного населения. Основу налогообложения составлял единый подушный налог (трибуто), который были обязаны платить все филиппинцы, начиная с 16-летнего возраста. Он был введен в 1581 г. и отменен только в 1884 г. Подсчет его сбора производился по баррио; по этой же системе собирались два других крупных налога, один из которых — санкторум — взимался в пользу церкви.

В целом Филиппины были убыточной колонией, получавшей с конца XVI в. ежегодно денежную субсидию из Мексики для покрытия дефицита в колониальном бюджете. В XVII в. сумма субсидий частично компенсировалась «королевской пошлиной». В XVIII в. из-за упадка галионной торговли размеры этой субсидии намного превышали суммы поступлений от сбора «королевской пошлины».

Представление о Филиппинах как о крайне бедной и отсталой колонии господствовало в европейских колонизаторских кругах. Во многом благодаря данному обстоятельству Испании удавалось в течение XVII–XVIII вв. поддерживать изоляцию архипелага от внешнего мира. Это не означало, что Филиппины вовсе не привлекали внимания молодых торгово-промышленных стран, которые с начала XVII в. приступили к активной экспансионистской политике в бассейне Индийского и западной части Тихого океана. В XVII в. Испания трижды оказывалась перед угрозой потери своей азиатской колонии в результате нападений на архипелаг голландского флота (в 1609, 1616 и 1645 гг.), которые предпринимались в ходе колониальных войн между Голландией и Португалией за господство в Индонезии.

С середины XVIII в., по мере расширения колониальной экспансии Англии в Азии, географическое положение Филиппинского архипелага на подступах к Китаю и у границ голландских владений в Юго-Восточной Азии стало привлекать внимание Английской Ост-Индской компании. Руководители компании в поисках опорных пунктов на путях из Индии (где Англия уже владела рядом территорий) в Китай не исключали захвата Манилы и превращения ее в базу для проникновения на китайский рынок.

Такая возможность представилась англичанам во время Семилетней войны (1756–1763), после того как Испания присоединилась к антианглийскому «семейному пакту» французских, итальянских и испанских Бурбонов, объявив войну Англии. В сентябре 1762 г. английская военно-морская экспедиция, отправленная из Индии, захватила Манилу без всякого сопротивления со стороны испанских властей. Английская оккупация Манилы и окрестных территорий продолжалась два года. По условиям Парижского мирного договора 1763 г., закрепившего победу в Семилетней войне Англии, последняя, отобрав у Испании Флориду, согласилась уйти с Филиппин, что и было сделано в 1764 г.

Таким образом, события 1762–1764 гг. продемонстрировали военно-экономическую слабость Испании, незащищенность ее колоний от внешних вторжений.

Все же военные столкновения на Филиппинах с европейскими соперниками Испании носили эпизодический характер. Но существовал и постоянный традиционный источник напряжения и конфликтов в лице мусульманских султанатов, расположенных на юге Филиппинского архипелага. Территориальные границы испанской колонии включали северные и центральные районы: о-ва Лусон, Бисайские, Северный Минданао. Южные же районы — Центральный и Южный Минданао, архипелаг Сулу, о-ва Палаван, Басилан, Тави-Тави, — населенные исламизированными народами (испанцы собирательно называли их моро, т. е. мавры), сохраняли независимость. Многолетняя борьба филиппинских мусульман против испанцев, начавшаяся с сопротивления европейской агрессии в конце XVI и продолжавшаяся до второй половины XIX в., известна в истории Филиппин как «войны моро».

С обеих сторон борьба велась под лозунгом защиты «истинной веры» (война креста и полумесяца). В противоборстве с испанцами филиппинские султанаты Магинданао и Сулу использовали военно-политическую поддержку соседних мусульманских государств. В ходе «войн моро» ни та ни другая сторона не могла добиться решительного перевеса в свою пользу. Крупные военные кампании развертывались довольно редко. Традиционными были пиратские рейды мусульман в приморские христианизированные районы Бисайев и Южного Лусона, ответные карательные экспедиции испанцев на Минданао и Сулу, захват обеими сторонами пленных и заложников. Военные акции перемежались дипломатическими, завершавшимися заключением непрочных и непродолжительных мирных договоров и соглашений.

Самые значительные по масштабам военные операции на юге Архипелага относились к 30-40-м годам XVII в. Мусульман возглавлял султан Кударат, талантливый военачальник и искусный дипломат, добившийся крупных военных и политических успехов в борьбе с испанцами. Он сумел расширить границы султаната, объединив под своей властью весь остров Минданао, запретил деятельность католических миссионеров на мусульманских территориях и подписал в 1646 г. мирный договор с испанцами, который вплоть до 20-х годов XVIII в. обеспечивал сравнительно спокойную обстановку в пограничных мусульманских и христианских районах Архипелага.

Мир был нарушен с восстановлением испанцами в 1718 г. форта в Замбоанге на Северном Минданао (они покинули эту крепость во время войны с Кударатом), опорной базы для организации экспедиций против моро и католических миссий в южные районы архипелага. Регулярно проводившиеся в 20-60-х годах XVIII в. военные операции моро, старавшихся вытеснить испанцев из Замбоанги, в целом были неудачными. Но и попытки испанцев закрепиться во внутренних районах Минданао и захватить Сулу также окончились безрезультатно.

Новое осложнение обстановки на мусульманском юге было вызвано английским проникновением в эту часть архипелага накануне и в годы Семилетней войны. Еще не располагая в то время такими важнейшими центрами в Юго-Восточной Азии, как Сингапур, Малакка, Пуло-Пинанг, англичане пытались создавать опорные пункты на путях в Китай на Сулу и Северном Калимантане. В 1761 г. секретарь мадрасского совета Ост-Индской компании А. Далримпл прибыл в Холо (столицу султаната Сулу), где подписал договор «О дружбе и торговле» с сулуанским султаном. В 1762 г. он добился передачи англичанам о-ва Балабанган, который стал служить опорной базой английской торговли с Китаем.

Англичане вмешивались и в отношения между султанами и испанскими властями. Захватив Манилу, они оказали поддержку находившемуся там в качестве заложника сулуанскому султану Алимуддину I, организовав в 1764 г. его возвращение на родину в ответ на одобрение им всех договоров, подписанных ранее правителями Сулу с Ост-Индской компанией. Кроме того, компания получила от Алимуддина I ряд новых территорий на Северном Калимантане для открытия на них торговых факторий. В результате англичане вплотную приблизились к южным границам испанской колонии, создавая потенциальную угрозу позициям Испании.

Внешнеполитические события, связанные с английской оккупацией Манилы и усложнением обстановки на мусульманском юге, в известной мере послужили толчком для проведения испанскими властями в последней четверти XVIII в. серии реформ на Филиппинах. Они были направлены на обновление средневековых методов колониальной эксплуатации и являлись частью программы реформ в метрополии и колониях периода просвещенного абсолютизма Карла III (1759–1788), вызванной к жизни развитием капитализма в Испании и ростом в связи с этим потребности в увеличении колониальных доходов.

Преобразования на Филиппинах включали меры по внедрению производства экспортных культур (табака, абаки, сахарного тростника, хлопка, кофе, какао), созданию текстильной и табачной промышленности, а также введение табачной и винной монополий. Главной же акцией было учреждение в 1785 г. Королевской филиппинской компании по образцу европейских Ост-Индских компаний, наделенной монопольным правом на испано-филиппинскую торговлю и торговые операции с азиатскими странами. Ее деятельность способствовала некоторому экономическому подъему на Филиппинах на рубеже XVIII–XIX вв. (главным образом стимулируя развитие сельскохозяйственного производства на экспорт и оживление торговых связей с соседними азиатскими странами), но не приносила ожидавшихся прибылей. С момента образования ее положение было далеким от процветания. Причины неудач заключались в том, что она была учреждена в то время, когда старые монопольные компании изживали себя, уступая место свободному торгово-промышленному Капиталу, под натиском которого Испания в начале XIX в. была, в конце концов, вынуждена «открыть» филиппинский рынок.

Каковы были общие итоги двухвекового процесса колонизации и испанизации филиппинского общества? Одним из главных его последствий в экономической сфере стало развитие феодализма. В области общественных отношений происходило усиление социальной дифференциации, в первую очередь выделение местного элитарного слоя (чиновники и помещики — касики), который играл роль посредника между колониальными властями и основной массой колониального населения. Со второй половины XVIII в. (по мере развития торговли и расширения производства экспортных культур) заметное влияние на этнический и социальный состав филиппинского общества стала оказывать быстро растущая прослойка китайских метисов (лица от смешанных китайско-филиппинских браков), занятых главным образом коммерцией и ростовщичеством.

Важным итогом колонизации было создание территориальной общности в границах колониального государства в результате введения единой, централизованной системы административного управления. Самые же драматичные изменения происходили в духовной жизни филиппинцев и были связаны с процессом культурной испанизации. Европейское завоевание нарушило естественный ход культурно-исторического развития Филиппин, протекавшего в русле тесного культурного взаимодействия с соседними азиатскими странами (в основе культурной эволюции лежала малайско-индонезийская традиция, обогащавшаяся влияниями индийской и китайской культур).

Вторжение вместе с испанской колонизацией генетически чужеродных духовных и культурных ценностей Запада вело к неизбежной ломке местных традиций. Однако испанизация культуры не была односторонним процессом: элементы испанской культуры, попадая на филиппинскую почву, частично разрушали, частично видоизменяли исконные традиции, но и сами подвергались ответному воздействию, претерпевая определенную трансформацию. В результате продолжительного процесса взаимовлияния двух культур рождались формы культурного синтеза. Особую роль в культурной испанизации играла христианизация филиппинцев, вызывавшая наиболее глубокие изменения в их духовно-нравственном мире, облегчавшая восприятие ими западных ценностей и создававшая основу для складывания общности культуры христианизированных народов.

При всей глубине и всеобъемлющем характере воздействия христианской религии на духовную жизнь филиппинцев она сама подвергалась известной филиппинизации: происходили усвоение и отбор тех элементов католического вероучения, которые были наиболее близки местным традициям, религиозным представлениям, мироощущению и психологии жителей Архипелага, тем более, что серьезное изучение католической доктрины было доступно лишь местной элите, получившей соответствующее образование. Для массы же населения знакомство с основами католического вероучения ограничивалось «классами катехизиса» — воскресными занятиями, проводившимися приходскими священниками. Простые люди, как правило, получали самое поверхностное и примитивное представление о догматах католицизма.

Филиппинцы охотнее всего усваивали обрядовую сторону новой религии. Учитывая эту особенность, монахи-миссионеры на начальной стадии христианизации старались вызвать интерес к католицизму у обращаемого населения организацией пышных процессий, театрализованных представлений на библейские сюжеты, обучением музыкальных от природы филиппинцев церковному пению, музыке и т. п. И впоследствии в религиозной деятельности ритуальная сторона продолжала играть преобладающую роль. Введенная испанцами практика религиозных празднеств (фиесты) в честь святых патронов — покровителей пуэбло, городов, определенных местностей — превратилась со временем в устойчивую социально-культурную традицию, в которой, по признаниям испанских священнослужителей, было больше языческого, нежели христианского. Фиеста представляла собой наиболее яркое проявление филиппинского народного католицизма, возникшего в результате трансформации ортодоксального католического вероучения и объединившего в одну систему строгий монотеизм христианской догмы с пережитками анимистических верований и культов.

Монахи-миссионеры, занимавшиеся обращением филиппинцев, становились основными носителями культуры Запада. В большинстве своем они были малообразованны и, повседневно общаясь с местными жителями, способствовали не столько их культурному развитию, сколько распространению суеверий и мистики уже на новой, библейской основе. Но среди них было немало и просвещенных людей, веривших в цивилизаторскую миссию католической церкви в колониях, внесших большой вклад в развитие хозяйственной и культурной жизни Филиппин. Именно их усилиями уже на рубеже XVI–XVII вв. в колонии была введена довольно эффективная система образования, носившая, однако, строго элитарный характер. Сыновья касиков получали право обучаться в миссионерских школах и затем продолжать образование в католических коллегиях, которые открывались монашескими орденами, где наряду с религиозными преподавались светские дисциплины, необходимые для подготовки местных чиновничьих кадров. С конца XVII в. появился и ряд школ для девочек из семей принсипалии. Со второй половины XVIII в. касики были допущены к обучению в духовных семинариях, готовивших священников-филиппинцев. Но в основанный в 1611 г. доминиканцами Университет св. Фомы (по сей день действующий на Филиппинах) филиппинцев не допускали, в нем могли обучаться лишь испанцы и креолы (испанцы, рожденные в колонии).

Преподавание в монастырских школах и коллегиях велось на испанском языке, знание которого оказывалось привилегией филиппинской элиты. Религиозное же обучение рядовых жителей монахи проводили на местных языках, которые специально изучали. С испанизацией было связано развитие на Филиппинах книгопечатания. С конца XVI в. здесь издавались книги религиозного содержания, причем не только на латыни и испанском, но и на местных языках (с использованием латинского алфавита). Испанцы принесли на Филиппины ставший здесь чрезвычайно популярным жанр героической эпической поэмы (коррида), театрализованные представления религиозного содержания (мистерии пасьон и драмы на библейские сюжеты), а также народные драмы моро-моро (о борьбе христиан с мусульманами). В XVIII в. появилось большое число музыкантов и композиторов филиппинцев, создателей церковной органной музыки и хоралов. В народной музыке испанское влияние сочеталось с малайской музыкальной традицией.

Культурный синтез особенно отчетливо прослеживается в художественной культуре филиппинцев. Местные ювелиры, резчики по дереву, скульпторы, знакомясь с образцами европейского художественного творчества, ввозившимися из Испании и Мексики, старались не просто копировать их, а вносили в свою работу элементы импровизации, основанной на филиппинской традиции, и заимствования из декоративного искусства Китая, Индии, Индонезии. К примеру, ювелирное дело, развитое среди жителей Филиппин задолго до появления на Архипелаге европейцев, с приходом испанцев почти полностью переориентировалось на изготовление предметов католического культа (кресты, ладанки, четки и т. п.), сохранив при этом собственную технику ювелирной работы, используя традиционные декоративные мотивы и местные материалы (перламутр, черепашьи панцири и др.).

Под воздействием испанской культуры развивалась филиппинская религиозная скульптура — изготовление деревянных статуэток католических святых (сантос), которые объединяли в себе черты, свойственные и испанской иконографии, и в большей степени азиатскому искусству. К числу последних относились использование традиционной техники обработки древесины, красочные росписи изваяний, воспроизведение в ликах святых этнических черт малайского или китайского типа (в зависимости от того, филиппинцем или китайцем был мастер-сантеро).

Новым видом искусства, возникшим в результате ознакомления филиппинцев с образцами европейской живописи, стала их собственная иконописная школа. Иконопись развивалась на Филиппинах, в отличие от Испании и латиноамериканских колоний, как один из основных жанров культового искусства, в котором проявились природная склонность филиппинцев к живописному творчеству как средству художественного восприятия мира и особенно развитое у них чувство цвета.

С испанским завоеванием началось внедрение западных форм архитектуры, развитие каменного зодчества, в доколониальный период неизвестного филиппинцам.

Монументальные каменные церкви и укрепленные военные форты стали символами испанского колониализма на Филиппинах. Но и здесь филиппинская традиционная культура внесла свою лепту. Филиппинские мастера, работавшие по декорированию церквей, в резьбе по дереву и камню воспроизводили традиционный малайский стиль (окиль, или окир) и чисто филиппинские растительные и зооморфные орнаменты.

Таким образом, ответ филиппинского общества на испанизацию культуры состоял в сложном процессе отбора, адаптации, усвоении филиппинцами тех элементов культуры Запада, которые были наиболее приемлемы для их эстетического опыта, психологии, духовного склада. В результате культурного взаимовлияния и синтеза многое заимствованное из испанской культуры со временем органически вошло в национальную культуру Филиппин.