На рубеже Нового времени Восток был наиболее богатой и населенной частью мира. В 1500 г. в странах Востока (Азия и Северная Африка) проживало около 288 млн. человек[9], или 68 % всего населения Земли. Вплоть до промышленной революции в Европе на него приходилось примерно 77 % мирового промышленного (мануфактурно-ремесленного) производства. Здесь были наиболее плодородные почвы, дававшие сравнительно высокие урожаи. В могольской Индии, например, при Акбаре (1556–1605) средняя урожайность пшеницы составляла 12,6 ц с гектара, ячменя — 13,1 ц, тогда как в странах Западной Европы — 7–8 ц с гектара. В 1500 г. из 31 наиболее крупного города мира, с населением свыше 100 тыс. каждый, 25 находились на Востоке и только 4-в Европе (2-в Африке). Вплоть до XVII в. европейцев, побывавших на Востоке, поражало обилие и высокое качество товаров, особенно тканей, большие густонаселенные города, мастерство ремесленников, богатство и могущество правителей. До промышленной революции, практически до начала XIX в., страны Востока экспортировали в Европу в основном потребительские товары и другую готовую продукцию. Они были поставщиками медикаментов, пряностей, затем кофе, сахара, чая, а также тонких хлопчатобумажных тканей, кашемиров, шелков и других предметов роскоши.

По сравнению с Западом Восток был лучше обеспечен продовольствием, особенно хлебом. Ибрахим-паша, великий везир османского султана Сулеймана Великолепного (1520–1566), хвастливо заявил посланцу из Вены, что только одна османская провинция (Верхняя Месопотамия) производила зерна больше и лучшего качества, чем все немецкие земли императора. В Алжире хлеба было больше, и он стоил в 4–5 раз дешевле, чем в Испании Филиппа II. В большинстве стран Востока в XVI в. наблюдался мощный экономический подъем, сопровождавшийся значительным демографическим ростом. Прирост населения в Азии в XVI в. составил 35 %. Положение народных масс было достаточно стабильным. По утверждению современников, крестьяне балканских провинций Османской империи в XVI в. жили значительно лучше, в XVII в. — несколько лучше, чем крестьяне сопредельных стран Запада.

По сравнению с Востоком Европа выглядела более бедной и отсталой частью света. Особенно низким был уровень материального производства. В 1500 г. в странах Запада (католические страны Европы) было 68 млн. жителей, или 16 % всего населения Земли. На Европу (без России) приходилось приблизительно 18 % мирового промышленного производства; в расчете на душу населения это было несколько меньше, чем на Востоке. Недоедание и бедность были уделом большей части жителей. Прирост населения, составивший 25 % в XVI в., хотя и повысился по сравнению с предыдущим периодом, но был ниже, чем в Азии.

Лишь страны Южной Европы, и, прежде всего, Италия и Испания, находились на уровне Востока. Постепенно, в процессе «итальянизации», к ним подтягивались менее развитые страны, в первую очередь Фландрия, Франция, Англия и другие земли на северо-западе Европы. Несмотря на это, а также на относительную слабость и неравномерность развития, Запад оказывал все возрастающее влияние на ход мировых событий. Его динамизм и в конечном счете его роль в мировой истории совершенно не соответствовали и не вытекали из численности его населения, его богатств и других условий материальной жизни. Совершенно очевидно, что роль Запада определялась факторами иного порядка, прежде всего, так называемым человеческим фактором, «культурой человека», вытекавшей из особенностей западной цивилизации.

Эта новая цивилизация сложилась на Западе в X–XI вв. на базе античных традиций и учения западнохристианской (католической) церкви. Ее основу составлял свободный человек, самостоятельный и независимый индивид, обладавший личными правами и привилегиями. В отличие от Востока на Западе преобладало личностное начало, примат частных интересов перед общественными. Чисто христианская идея богочеловечности всемерно укрепляла это начало и требовала от каждого человека бесконечного самосовершенствования, «соработничества» с богом. В сочетании с вековыми традициями частной собственности это способствовало созданию социальных и ментальных структур, обладавших огромным потенциалом саморазвития. Именно на базе этих структур развился совершенно особый тип личности, обрекавший западного человека на бесконечные поиски нового.

В течение всей жизни человек Запада стремился отличиться, выделиться из массы себе подобных и занять особое, лишь ему присущее положение. На Западе моды менялись с постоянством закона природы. Не было ничего неизменного, и неважно, что многие новшества приходили извне. Известно, что значительная часть технических изобретений, например, огнестрельного оружия, бумаги, водяного колеса, ветряных мельниц, книгопечатания и многих других, была сделана на Востоке. Но на Западе они быстро доводились до совершенства и давали импульс для новых открытий. Невозможно перечислить все то новое, что появилось в Европе на рубеже Нового времени. Менялось все — политика, понимание любви, философия, финансы, искусство и технология. Все эти перемены отражали своеобразную духовную атмосферу, царившую на Западе, были проявлениями того духовного настроя, того духа Фауста, который заставлял западного человека ради собственного удовольствия проникать в тайны природы и уходить в далекие страны. Европейцы оставили сотни записок о своих путешествиях за морями. Но мы не знаем ни одного описания Европы, сделанного китайским или индийским путешественником. Да и мусульмане выезжали на Запад только в силу крайней необходимости, главным образом по делам, связанным с государственными интересами.

По сравнению с Западом Восток был неподвижен. Моды не менялись здесь в течение нескольких поколений. Приданое бабушки ветшало, но не старело. На Востоке преобладало общее начало, конформизм, исходивший из убеждения, что существуют общие закономерности, с которыми каждый человек должен сообразовывать свою жизнь. Эта идея о вечных и объективных законах, а также преобладание общего начала над частным, коллектива над личностью предопределяли инерционность жизни и мысли. Масса подавляла единицу и не давала ей возможности проявить себя. Верность прошлому, прежде всего, заветам великих предков, открывших законы правильной жизни, доминировала в системе восточных ценностей. Лишь их действительное или мнимое нарушение заставляло восточных людей искать новые пути и решения, призванные в конечном счете восстановить привычный порядок вещей.

Динамизм Запада, превосходство его ценностей выявились далеко не сразу, а главное, не во всех сферах человеческой деятельности. Вплоть до середины XVII в. у Запада не было преимущества в области военного дела, он по-прежнему отставал от Востока в сфере материального производства и уровня жизни, т. е. в сопоставимых и легко устанавливаемых областях человеческого общежития. Лишь в конце XVII в. превосходство Запада стало очевидным. Тогда же стало отмечаться «отставание» Востока. Вместе с тем хотелось бы подчеркнуть, что это «отставание», как и «опережающее развитие» Европы, было не более как внешним проявлением, видимым следствием их предшествующей истории. На рубеже Нового времени в Западной Европе не произошло и не происходило ничего сверхъестественного. «Европейское чудо» XVI–XVII вв. было простым и естественным накоплением результатов, которые неожиданно для других приобрели новое качество. «Отставание» Востока — это также результат его собственного развития. Вплоть до XIX в. его никто не прерывал и не останавливал. Но в отличие от Европы оно происходило другими путями, на базе иных социальных и религиозных ценностей.

При общей противоположности Западу Восток был далеко не един. Его отдельные части различались между собой почти так же, как каждая из них отличалась от Запада. К тому же вплоть до Великих географических открытий эти отдельные части человечества развивались довольно изолированно, не будучи связаны между собой постоянными и взаимообусловленными процессами. Универсальность мира и человека существовала скорее в сознании людей, чем в реальном жизненном опыте. В лучшем случае существовали контакты между сопредельными ойкуменами, каковыми являлись эти отдельные части. В каждой из них доминировала своя цивилизация со своим видением мира, со своими мирохозяйственными связями и культурно-историческими ценностями. На рубеже Нового времени все эти цивилизации выступали как своего рода центр силы, в поле притяжения которых развертывался всемирно-исторический процесс.

Обычно цивилизацию (культурно-исторический тип) определяют как способ, или стиль, жизни, свойственный крупной человеческой популяции, которая руководствуется своим комплексом знаний и признает авторитет определенной системы ценностей. В соответствии с ним и страны, и народы, входящие в цивилизацию, стремятся строить свою жизнь, свои социальные и политические институты. При этом каждая цивилизация опиралась на собственную мифологию и культурно-историческую традицию. Каждой из них был присущ особый тип культуры с собственной концепцией жизни и человека, со своей этикой и моралью.

Каждая цивилизация выступала как целостная система. Как таковая она являлась детерминантом своих частей, подчиняла или преобразовывала их в соответствии со своей собственной природой. Экономика не является исключением. Поэтому каждой цивилизации был присущ свой собственный способ производства, вытекающий из характера ее экономических структур, т. е. совокупности социальных условий, в которых осуществлялась хозяйственная деятельность человека. Поэтому с экономической точки зрения цивилизации, находившиеся на одинаковой стадии развития, отличались не характером орудий и средств производства, а формами организации труда. Они были органически присущи цивилизации и вследствие этого отличались необычайной прочностью. Не случайно К. Маркс в «Капитале» отмечал, что внутренняя устойчивость и структура докапиталистических национальных способов производства в Китае и в Индии являлись непреодолимым препятствием для разлагающего влияния торговли и не поддавались разрушению без помощи политической власти[10].

Роль и значение отдельных цивилизаций были далеко не одинаковы. Они не зависели ни от численности населения, ни от величины ресурсов или территории, находившихся в их распоряжении. Определяющим моментом были уровень развития, динамизм и жизненная сила отдельных цивилизаций. Однако сравнительный анализ уровней развития, тем более динамизма встречает немалые трудности. Нет объективных критериев, нет базы для сравнения. В марксистской историографии, исходившей из гегельянских представлений об однолинейности всемирно-исторического процесса, в течение длительного времени господствовал формационный подход, и соответственно уровень развития определялся ступенью формационной лестницы, достигнутой каждым данным обществом. При всей простоте и кажущейся объективности здесь нет главного — самой возможности сопоставлять то, что на самом деле несопоставимо. В результате уровень развития отдельных стран и регионов, прежде всего, Европы, как правило, не совпадал с оценкой их формационной зрелости, к тому же выставлявшейся довольно произвольно, нередко со значительной долей национально-политического пристрастия.

Вследствие этого сравнительный анализ цивилизаций неизбежно несет в себе элементы субъективизма. Как представляется, наибольшие шансы имеет прямое сопоставление взаимных оценок и самооценок, которые делались представителями различных цивилизаций. В принципе их можно корректировать на основе сравнения военно-политической мощи, выявлявшейся путем пробы сил, а также на основе технологии и общественной производительности труда, точнее, эффективности господствующей системы производства материальных благ.

Опираясь на эти показатели, можно утверждать, что на рубеже Нового времени все ведущие цивилизации Старого Света — китайско-конфуцианская, индусская, мусульманская, западнохристианская и примыкавшие к ним русско-православная, японская и ламаистская — находились на примерно одинаковой стадии развития. Некоторые различия в технико-экономических показателях, например, отставание Западной Европы или Ближнего Востока в области производительности сельского хозяйства, не имели принципиального значения и компенсировались в других сферах материальной жизни.

От этих культурно-исторических сообществ значительно отставал ряд других цивилизаций, остановившихся в своем развитии. Будучи реликтовыми, по определению А. Тойнби, такие цивилизации, как, например, полинезийская, эскимосская и аналогичные им популяции Сибири, находились в состоянии глубокого упадка. Задолго до Нового времени они остановились на уровне неолитических культур, не имели ни развитых религий, ни социальных институтов. Уровень развития их хозяйства и корпус знаний зачастую были даже ниже, чем в предшествующие времена. К началу XVI в. они полностью исчерпали свой потенциал развития и, по сути дела, являлись пассивными объектами мировой истории. При исключительно малой численности населения (в Сибири, например, в 1500 г. оно оценивалось в 200 тыс. человек) их территории представали как пустые, незанятые пространства, где, по мнению других народов, не было никакой цивилизованной жизни.

К началу XVI в. наиболее населенной и богатой частью мира были Китай и другие страны китайско-конфуцианской цивилизации (Корея, Вьетнам). В 1500 г. в ее ареале проживало около 106 млн. человек, т. е. 22,3 % всего населения земного шара. В своих основных чертах эта новая дальневосточная цивилизация сложилась в середине I тысячелетия христианской эры на базе социокультурного наследия Древнего Китая и учения Конфуция (551–479 гг. до х. э.).

Холодный материализм и бездуховность этой дальневосточной цивилизации сформировали особый тип личности. Она была прочно встроена в незыблемый и вечный порядок — основу основ конфуцианского образа жизни. Он целиком покоился на убеждении, что в мире существуют объективные закономерности, не зависящие от воли отдельных людей. Конфуцианское Пятикнижие давало картину вечной и неизменной жизни, которая движется по твердо установленным законам и в которой нет и не может быть ничего нового. В конфуцианстве нет бога, нет личности творца, не говоря уже об идее бого-человечности. От человека требовалось не развитие свободного творческого начала, а соблюдение раз и навсегда установленных правил, вытекающих из четко осознанной необходимости.

Высшей социальной ценностью конфуцианства было государство. Оно одно, руководствуясь единственно правильным учением, было призвано устраивать жизнь общества и человека. Государство пронизывало все, подчиняло себе все стороны человеческой деятельности. Конфуцианское государство объединяло функции правителя, судьи и духовного наставника народа и в этом смысле представляло, по словам Б.Н. Чичерина, наиболее «полное осуществление теократии, основанной на господстве религиозно-нравственного закона и его блюстителей»[11]. В служении государству, отождествлявшемуся с общественным благом, чиновники видели высший смысл своей жизни. Нигде в мире, даже в России, не было такого культа государственной власти. Нигде в мире чиновники не кастрировали себя ради служения государству, без которого китайцы не мыслили справедливости и порядка.

Конфуцианское общество было враждебно по отношению к индивиду и его стремлениям. Здесь не было свободы, даже самого понятия о свободе как праве личности самостоятельно располагать собой и своей деятельностью. Каждый был частью огромного общественного механизма и «служил» ему в меру своих сил и способностей. Чувство долга на конфуцианской шкале ценностей превалировало над всеми другими. От человека требовалось послушание, прежде всего, родителям и начальникам. В течение веков конфуцианство воспитывало в человеке аккуратность и обязательность, породившие ту высочайшую культуру труда, которая вызывала неподдельное восхищение у иностранцев. Все было расписано, все регламентировано вплоть до мелочей. В течение всей жизни китаец был пленником ритуала — своего рода научно обоснованных правил поведения, тех знаменитых «китайских церемоний», которые в совокупности составляли довольно жесткую систему повседневного этикета, сковывавшую человека по рукам и ногам.

Конфуцианское общество было формально демократичным. Каждый мог стать Яо (легендарный герой и правитель древнего Китая). Для этого требовались труд и прилежание, прежде всего, в приобретении знаний. Конфуций призывал всю жизнь учиться, постигать истину. На деле это означало изучение конфуцианской науки — огромного и крайне догматизированного свода знаний, имевшего ясные и четкие ответы на все случаи жизни. В 1403–1407 гг. эти знания были собраны в 22 877 книгах, составлявших 11 095 томов конфуцианской энциклопедии. Результаты, с точки зрения европейцев, были ужасающи. «Давно замечено, — писал в середине прошлого столетия О.И. Сенковский, — что китаец при всей своей природной смышлености тем ограниченнее умом, чем он ученее». Система конфуцианской науки и образования, по его словам, это «страшнейшее иго, какое где-либо и когда-либо душило за горло ум человеческий»[12].

Догматизм и незыблемость конфуцианского знания предопределили интеллектуальный застой общества. Мысль человека была постоянно обращена назад, в безмерно идеализированное прошлое. Она вращалась в традиционном круге конфуцианских идей и представлений и была совершенно неспособна давать что-либо новое. Вследствие этого при довольно высоком уровне материально-технического развития в духовном отношении китайско-конфуцианская цивилизация оказалась бесплодной.

При этом надо иметь в виду, что китайско-конфуцианская цивилизация имела сугубо оборонительный, даже изоляционистский характер. Активный прозелитизм был ей совершенно чужд. Она в буквальном смысле слова отгородилась от мира Великой китайской стеной. Даже военная доктрина несла на себе печать охранительного начала. Конфуцианство исключало внешнюю агрессивность, стремление к экспансии, к триумфальному распространению и утверждению своих ценностей. Военное дело считалось занятием, недостойным образованных людей. Антипатия мандаринов к военщине была сравнима лишь с их неприязнью к духу торгашества и наживы. Война, как и торговля, воспринималась как неизбежное зло, как печальная необходимость, диктуемая заботой о высшем благе государства.

Весь мир китайско-конфуцианской цивилизации был обращен вовнутрь. Его целиком пронизывали идея самодостаточности, убеждение в ненужности и даже вредности внешних контактов. Это стремление к изоляции сочеталось в конфуцианском сознании с уверенностью в неизмеримом превосходстве своих ценностей. Китайцы рассматривали себя как центр мира, как Срединное царство, вершину и светоч мировой цивилизации. Они снисходительно соглашались, чтобы иноземные варвары учились у них, но сами не испытывали в этом ни малейшей потребности. Одним из наиболее болезненных проявлений конфуцианского нарциссизма было нежелание иметь какие-либо внешние связи, заимствовать чужой опыт и знания.

Всю прелесть китайско-конфуцианского подхода к внешнему миру передает ставшее уже хрестоматийным послание императора Цяньлуна (1736–1796) английскому королю Георгу III. «Король, — писал Цяньлун в 1793 г., — ты живешь за многими морями и, несмотря на это, снедаемый смиренным желанием приобщиться к благам нашей цивилизации, отправил к нам посольство, почтительно доставившее нам твою записку… Я внимательно изучил твою записку; серьезный тон изложения свидетельствует о почтительном смирении с твоей стороны, что в высшей степени похвально… Что касается твоей просьбы послать одного из твоих подданных, чтобы он был поверенным при моем Небесном Дворе и осуществлял надзор за торговлей твоей страны с Китаем, то это ходатайство противоречит обычаям моих Отцов и не может быть удовлетворено… Хотя ты заявляешь, что благоговение перед Нашими Небесными Отцами переполняет тебя желанием приобщиться к нашей цивилизации, к нашим правилам и законам, они столь отличаются от твоих собственных, что, даже если твоему послу удалось бы познать начатки нашей цивилизации, ты не смог бы перенести наши нравы и обычаи к себе, на чужую почву. Как бы твой посол ни старался, из этого ничего не может получиться.

Властвуя во всем мире, я преследую одну-единственную цель, а именно безупречно осуществлять власть и исполнять долг перед государством. Диковинки и драгоценности меня не интересуют. Если я распорядился принять даннические дары, отправленные тобой, о король, то исключительно из уважения к тому духу, который побудил тебя послать их из такой далекой страны. Величие Наших Отцов не обошло ни одной земли под Небесами, и цари всех народов шлют по морю и по суше драгоценную дань. Как мог убедиться твой посол, у меня есть все. Я не ценю искусных и диковинных вещей и не буду пользоваться изделиями твоей страны».

Этот беспримерный эгоцентризм привел к самоустранению стран китайско-конфуцианской цивилизации из мировой истории. Их роль, если не считать заимствований их опыта другими, была сведена к самому минимуму, никак не соответствующему их огромному человеческому и материальному потенциалу. Фактически весь ареал китайско-конфуцианской цивилизации остался в стороне от решающих событий международной жизни.

Совершенно иной характер имела японская цивилизация. Она многое заимствовала у Китая, в том числе систему письменности и значительную часть материальной культуры. Нередко ее рассматривают даже как ответвление китайско-конфуцианской цивилизации. На деле она была совершенно другой, во многом даже противоположной. Здесь не было подавления личности, не было культа надчеловеческого государства, этатизированного и эгалитарного сознания.

Японская цивилизация возникла в IX–XI вв. Ареал ее распространения никогда не выходил за пределы собственно страны Восходящего Солнца, население в 1500 г. составляло 17 млн. человек, или всего 4 % жителей Земли. Эта небольшая, но исключительно динамичная цивилизация сложилась на базе синтоизма (культа древних японских богов и духов) под сильным влиянием буддизма махаяны. Он проник в Японию в середине VI в. и в IX в. стал государственной религией. В отличие от китайско-конфуцианского общества японская цивилизация обладала исключительной способностью к мименсису — подражательству, восприятию чужого опыта и знаний. В этом отношении она напоминала Западную Европу. Ничто чужое ей не было чуждо. Она легко и естественно интегрировала заимствования, органически включая их в систему собственных ценностей и идеалов. Даже древние японские божества и духи со временем стали восприниматься как аватары (ипостаси) различных будд и бодхисаттв.

В отличие от Китая в японском обществе не было отрицания индивида и его права на свободный выбор. Еще до распространения христианства в религиозном сознании японцев не было столь резкого противопоставления человеческого и божественного (детерминирующего) начала, какое мы наблюдаем в других обществах Востока. Истинно конфуцианская культура труда сочеталась здесь с чувством глубокой личной ответственности и высоким престижем ратного подвига.

Япония была единственной страной Востока, где существовало благородное сословие рыцарей (самураев) и князей (даймё) — ближайший аналог европейского дворянства. Даймё и самураи как аристократы пользовались особыми правами и привилегиями. Подобно европейским дворянам, они являлись носителями сословной чести, находившей свое выражение в моральном кодексе самураев — бусидо («путь воина»). Наличие дворянства, сословных прав и привилегий, а также возникновение свободных городов, торгово-ремесленных цехов и хозяйственно самостоятельного крестьянства свидетельствовали о значительном сходстве социальных структур Японии и Западной Европы и во многом предопределили успех амидаизма и дзэн-буддизма в XIII в., проповеди Нитирэна (1222–1282), а в конце XVI в. — католичества.

Распространение амидаизма, дзэна и нитирэна, их эстетики и рыцарской морали, культивировавших чувство личной чести, вассальной преданности и беспримерной ответственности за свое слово, не только завершило формирование самурайского типа личности, но и наложило глубокий отпечаток на национальный характер всего японского народа. Именно с распространением нитирэна и дзэн-буддизма, в конечном счете совершенно особого синто-буддийского комплекса, нередко связывают невиданный подъем экономики и культуры, который переживала Япония в XIV–XVI вв. Население страны возросло с 9,7 млн. в 1300 г. до 22 млн. в 1600 г. Высокие темпы развития, достигнутые в этот период, свидетельствовали об исключительной жизненности и динамизме японской цивилизации. Вплоть до начала XIX в. они нигде и никем не были превзойдены. И лишь гонения на христиан, «закрытие» страны и установление режима Токугава (1603–1868), ориентировавшегося на китайские порядки, затормозили развитие японского общества и на время выключили его из активного международного обмена.

Полной противоположностью дальневосточных цивилизаций, особенно китайско-конфуцианской, являлась великая индусская цивилизация. Она получила распространение в огромном регионе, охватывавшем весь Индийский субконтинент и страны Юго-Восточной Азии. В 1500 г. в нем проживало около 116 млн. человек, или 24,1 % всего населения Земли. В своем современном виде индусская цивилизация сложилась в середине I тысячелетия х. э. на основе древней индо-арийской цивилизации, впитавшей в себя различные культурно-исторические традиции Южной Азии. Решающую роль в ее становлении, по мнению некоторых историков, сыграло учение Шанкары (788–820). Этот великий мыслитель коренным образом переосмыслил религиозно-философскую систему веданты, восходящую к древним арийским ведам, и придал ей универсальный характер. На ее основе произошел синтез верований и традиций различных народов Индии, каждый из которых нашел свою нишу в индусском религиозно-культурном социуме. На базе более древних культов сложились многоликий пантеон антропоморфных индуистских богов (Шива, Вишну, его аватары Рама и Кришна, а также Дурга, Кали и др.), общность религиозной жизни и мифологической традиции, предопределившей социальные и морально-этические ценности индусской цивилизации.

В отличие от прагматического материализма китайского конфуцианства индуизм имел глубоко эмоциональный идеалистический характер. Из древнеарийского наследия он сохранил представление о духовной суверенности человека и его индивидуальном отношении к богу. Однако резкое разграничение материального и духовного начала в человеке и представление о самостоятельном существовании души, доходящее до идеи о метампсихозе (учение о переселении душ), предопределили коренное отличие индусского типа личности от западноевропейского. Индусу было совершенно чуждо сознание единственности и неповторимости земной жизни, чужда идея бого-человечности. В веданте весь мир материальных вещей, даже земная сущность человека, его тело и мысль имеют иллюзорный характер. Жизнь человека лишена конкретного исторического смысла. Индуистское сознание внеисторично: все повторяется и исчезает без следа. Вследствие этого все материальные, земные интересы человека отступали на второй план. Да и духовный мир индуса, при всем его богатстве, был обращен вовнутрь и никак не сопрягался с активным творческим вторжением во все сущее на Земле.

В отличие от конфуцианства индуизму были чужды представления об изначальном равенстве людей. Религиозный идеал, аскеза, интеллектуальная утонченность и другие формы сублимации духа никогда не являлись общим требованием, обращенным к массе. Ее уделом было соблюдение дхармы — элементарных правил благочестия и пристойной жизни, что позволяло надеяться на следующее, более высокое рождение. В настоящей же жизни место человека определялось унаследованной им кармой — духовным качеством, уровень которого зависел от соотношения грехов и добродетелей, имевших место при прежних рождениях. Чем больше зла было совершено в прошлом, тем тяжелее карма и, следовательно, ниже социальный статус в настоящем.

Таким образом, положение человека в обществе определялось в первую очередь фактом его рождения, практически — социальным статусом его родителей. Наиболее полно это принципиальное отрицание равенства выражалось в системе каст — замкнутых эндогамных коллективов, связанных общностью крови и возможных занятий. Еще в глубокой древности сложилась четкая иерархия каст — от высших, прежде всего, брахманских, восходящих к трем арийским варнам (сословиям), до низших, относящихся к четвертой сословно-варновой категории (шудра), включавшей в себя потомков доарийского населения и различного рода метисов. Каждая каста имела свои обычаи, законы и ритуалы, свой суд и органы самоуправления.

Обладая широкой автономией, даже правом защищать своих членов с оружием в руках, каста направляла и контролировала всю их деятельность. Фактически она определяла место человека в обществе. Она обеспечивала ему социальную защищенность, в случае необходимости оказывала моральную и материальную поддержку. Вместе с тем каста лишала человека индивидуальной свободы, сковывала его личную инициативу и ответственность. На деле она полностью блокировала возможность самореализации индивида, препятствовала самостоятельному раскрытию его творческого потенциала и в конечном счете превращала в раба, подчиненного закону суровой необходимости.

Каста являлась ключевым и наиболее устойчивым элементом индусской социальной структуры. Даже религиозные общины и течения (джайны, христиане, мусульмане, сикхи и т. п.), в принципе не признававшие и даже боровшиеся с кастовой системой, в конечном счете превращались в замкнутые группировки, вынужденные жить по законам кастового строя. Сам он как таковой не нуждался ни в какой внешней опоре. Для его поддержания не требовалось ни насилия со стороны государственной власти, ни кары религиозных институтов. Одним словом, кастовое общество являлось саморегулируемой системой, не зависевшей от государства и, в известной мере, даже противостоявшей ему. Вследствие этого индусское государство всегда выступало как «надстройка», как эфемерная суперструктура, оказывавшая минимальное влияние на жизнь отдельного человека и общества в целом. В индусском правосознании государство, политическая власть вообще (радж), выступало, прежде всего, как защитник и покровитель своих подданных, как третейский судья. В этом отношении оно было ближе всего к западноевропейской концепции государства. Однако в отличие от людей Запада, заинтересованных в существовании своих государственных структур, индусы были к ним совершенно безразличны. Лояльность к касте и общине превалировала у них над лояльностью к государству. Жизнь индуса протекала в рамках общинно-кастовых институтов и регулировалась нормами кастового права, а не законами государства, имевшими ограниченное значение.

Если индуизм был самодовлеющей системой, безразличной к внешнему миру, то индусская цивилизация в целом несла в себе большой культурно-цивилизаторский потенциал. Она обладала огромной притягательной силой и оказала немалое влияние на духовное развитие человечества. Правда, это относится в основном не к средневековому индуизму, а к более древней культуре Индии. В какой-то мере это было связано с распространением буддизма, выросшего на индийской почве и впитавшего в себя общее наследие индо-арийского мира.

Эта общность исторического наследия предопределила некоторое сходство между буддизмом и индуизмом. Вместе с тем буддийские идеи о равенстве людей проложили между ними четкую грань и во многом способствовали распространению буддизма среди неарийских народов Индии, а затем и Юго-Восточной Азии. Буддизм отрицал кастовый строй. Вытекающее отсюда своеобразие социальных и морально-этических ценностей дает основание рассматривать буддийские страны как особый субрегион индусской цивилизации или даже выделять их в отдельную цивилизационную общность, лишь генетически связанную с индусским культурно-историческим типом.

Тем не менее, цивилизационная близость Индии и стран Юго-Восточной Азии не подлежит никакому сомнению. В начале I тысячелетия все страны этого региона подверглись сильной индианизации. Помимо религиозных культов они восприняли многие индийские обычаи и различные элементы материальной культуры, а главное, письменность, концепцию мироздания и государственности. Даже буддизм, который утвердился здесь в качестве ведущей религиозной системы, был воспринят в его южной, индийской форме — в форме хинаяны (или тхеравады — «учения старейшин») в отличие от махаяны, распространившейся главным образом к северу от Индии.

На рубеже Нового времени религиозно-культурным центром тхеравады была Ланка (Цейлон). После исчезновения буддизма в Индии она выступала как главный хранитель истины и чистоты раннего буддизма. По крайней мере с XIII в. помимо Ланки хинаянистский индо-буддизм стал глубоко народной религией в Бирме, среди шанских и тайских народов, в Камбодже, Малайе и на западе Зондского архипелага. Он был государственной религией таких крупных государств позднего средневековья, как Сукотаи (1238–1438), Аютия (1350–1569) и Маджапахит (1293–1528). Пустив глубокие корни, буддизм противостоял здесь другим цивилизационным влияниям и способствовал сохранению индийского характера культуры народов Юго-Восточной Азии. Вместе с тем консерватизм тхеравады ослабил темпы социально-политического развития и в конечном счете лишил страны этого региона широкой исторической перспективы.

Значительно большим динамизмом отличалось другое направление буддизма — махаяна. Оно сложилось на севере Индии и в первые века христианской эры распространилось в Средней Азии, оттуда проникло в Китай, Корею и Японию. Несколько позже буддизм проник в Непал и Тибет, где в VIII в. утвердился в форме ваджраяны — третьего направления в этой религии, оформившегося в середине I тысячелетия. Махаяна и ваджраяна стали, по сути дела, самостоятельными учениями. Они были ближе к мирянам, к простому человеку, имевшему широкие возможности для самосовершенствования. Махаянисты считали, что сущность будды заложена в каждом человеке, надо лишь выявить ее и развить. Помимо этого, махаяну сближала с христианством концепция рая и ада, пребывание в которых, хотя и временное, было уготовано для всех обладателей кармы и зависело только от соотношения грехов и добродетелей. Это сходство с учением Христа нередко объясняют значительным влиянием, которое Иран, в частности культ Митры, оказал на развитие как северного буддизма, так и христианства.

Ни махаяна, ни ваджраяна никогда не были едиными религиозными доктринами. В них всегда было много различных школ и течений. Каждое из них внесло свой вклад в духовное развитие Китая, Японии и других стран Дальнего Востока. Но только в Центральной Азии они приобрели характер господствующего мировоззрения, в значительной мере определившего цивилизационный облик региона. Это относится, прежде всего, к ламаизму — особой форме буддизма, возникшей в средневековом Тибете. Его основателем был буддийский монах Цзонкхапа (1357–1419), положивший начало учению гэлукпа («добродетель»). Переосмыслив традиционное наследие буддизма, он придал ему новую форму. Особый упор был сделан на соблюдение этических норм и ритуалов. Гэлукпа требовала от каждого человека беспрекословного повиновения своему наставнику и учителю. Это само по себе исключало возможность свободного выбора, не говоря уже о личной свободе. По существу это была новая религия. Из-за желтого цвета головного убора ее последователей стали называть «желтошапочниками», а сам ламаизм — «желтой религией» в противовес «красной религии» и «красношапочникам» — приверженцам старотибетской школы буддизма.

В гэлукпа сложились многочисленный пантеон почитаемых будд, бодхисаттв и различного рода духов, собственный канон, свои праздники и обряды. Было построено много монастырей, храмов и кумирен. Мало-помалу образовалось профессиональное духовенство, объединявшееся в строго иерархическую структуру, своего рода ламаистскую церковь, во главе с далай-ламой. Церковь осуществляла функции как духовного, так и светского руководства, придав ламаистскому обществу и государству чисто теократический характер.

Религиозным центром ламаизма была Лхаса — столица Тибета, где находилась резиденция далайламы. Тибетский язык приобрел статус священного языка ламаистской церкви. Его изучали в Монголии и других странах «желтой религии». В целом все они составляли особый культурно-исторический регион. Его цивилизация несла печать индо-буддийских и древнеиранских влияний, органически вошедших в систему ценностей, сложившихся на базе более древних культур народов Центральной Азии.

В 1500 г. население ламаистских стран оценивалось в 3,6 млн. человек. Его удельный вес был невелик, менее 0,8 % жителей Земли. Тем не менее, на рубеже Нового времени ламаизм стал быстро распространяться, особенно среди монгольских народов. Вслед за собственно монголами его приняли буряты, ойраты, калмыки; к нему тяготели урянхайцы и маньчжуры. Последние вместе с монголами давали убежище буддистам, спасавшимся от репрессий минского правительства Китая. Современные историки не склонны давать однозначный ответ на вопрос, было ли у правителей Лхасы стремление к созданию обширного панламаистского государства. Во всяком случае, технико-экономическая отсталость ламаистского мира и слабость социально-политических структур обрекали такого рода планы на неудачу. Экспансия ламаизма остановилась на границах Китая и России. В 1581 г. Ермак завоевал Сибирское ханство и открыл путь на восток для русских землепроходцев, которые в 1637 г. вышли к берегам Тихого океана. Дальнейшие успехи ламаизма, таким образом, замкнулись на зоне Центральной Азии, волей-неволей придав ему сравнительно локальный характер.

В центре мировых событий по-прежнему была конфронтация ислама с западным христианством.

С самого начала ислам обладал необычайной силы динамизмом. Он противопоставлял себя всем другим религиозно-философским системам и видел свою историческую миссию в утверждении на Земле нового порядка.

Подобно иудаизму и христианству, ислам опирался на библейскую традицию строгого единобожия. Она получила в нем наиболее полное и последовательное воплощение. Догматы и обряды ислама были просты и доступны, особенно для простых людей, и быстро завоевывали у них широкое признание. По своему духу ислам был консервативен. Мухаммад рассматривал свою проповедь не как новую ступень в развитии религиозного сознания, а как восстановление древней истины, искаженной еврейскими и христианскими пророками. В исламе нет идеи прогресса, нет представлений о бого-человечности и соработничестве и, следовательно, нет требования продолжать дело творца.

Наоборот, сама мысль о «сотовариществе» с богом рассматривалась как страшная ересь. Мусульманин обязан был повиноваться богу (само слово «ислам» означает «покорность») и жить в соответствии с объективными законами, установленными свыше.

Учение ислама наложило глубокую печать на характер общества и государства. Как образ жизни, как особый культурно-исторический тип исламская цивилизация сформировалась в XI–XIII вв. Она сложилась на базе синтеза ирано-тюркских традиций и арабо-сирийской цивилизации, постепенно изживавшей в эпоху халифата духовное наследие эллинизма. Религиозным центром ислама на протяжении всей его истории была Мекка, культурно-политическим на рубеже Нового времени был Каир, после падения мамлюкского султаната в 1517 г. — Стамбул, столица Османской империи. В начале XVI в. образовались еще две крупные мусульманские империи: держава Сефевидов и государство Великого Могола. К этим трем великим державам ислама так или иначе примыкало множество более мелких мусульманских государств, расположенных как в Азии и Африке, так и на востоке Европы. Всего в ареале исламской цивилизации в 1500 г. проживало 47,5 млн. человек (11,2 % всего населения Земли), а с учетом мусульман Поволжья, Индии и Юго-Восточной Азии — и того больше.

Притягательная сила ислама, во многом определявшая его успехи, заключалась, прежде всего, в глубоком чувстве коллективизма и равенства людей. Для ислама был характерен крайний антииндивидуализм. В нем не было места для особых прав и интересов личности. Он был враждебен самому принципу частной собственности и признавал лишь то, что было сделано или заработано самим человеком. В исламе все люди считались одинаковыми от рождения. Они не должны были иметь никаких преимуществ, связанных с их происхождением, даже фамилий. В идеале все мусульмане являлись рабами Аллаха, одинаковыми, как зубья одного гребня. Исламское общество имело глубоко теократический авторитарный характер. Теоретически мусульмане составляли одну братскую общину — умму, в которой все было подчинено принципам соборности (шура) и товарищества. При такого рода коллективистском идеале социальное равновесие достигалось за счет полного отказа от свободы личности и ее подчинения теократической идее всеобщего счастья. Ислам всегда проявлял заботу о людях вообще, но никогда — об интересах отдельного человека. Последний всегда выступал как член коллектива.

Он мог жаловаться на неприменение к нему общего закона, но никогда — на ущемление своих личных прав и привилегий.

Социальные ценности ислама были исключительно привлекательны для человека массы, особенно для социально обездоленных людей, принадлежавших к индусской, западноевропейской и другим плюралистичным цивилизациям. Все они являлись прямыми антиподами ислама и вызывали в нем чувство протеста. На рубеже Нового времени мусульманская мысль неизменно подчеркивала превосходство ислама как религиозно-философской системы. Ей были свойственны самые крайние формы социально-политического нарциссизма, сравнимые лишь с эгоцентризмом китайско-конфуцианской цивилизации. Это предопределяло, с одной стороны, закрытый характер общества, догматизацию и замкнутость мысли, с другой — враждебность к окружающему миру, ко всему, что не относилось и не вытекало из сущности ислама.

Для мусульманского сознания было характерно биполярное видение мира. Оно делило все страны и народы на две части: дар аль-ислам («земля ислама»), т. е. земли, находящиеся под властью мусульман, и дар аль-харб («земля войны»), т. е. вражеские территории. Соответственно весь мир представал как арена постоянной борьбы между силами добра и правды, олицетворявшимися самим исламом, и сатанинскими силами зла, которые стремились погубить ислам и не допустить создания царства божия на земле. В этой борьбе мусульмане, тем более мусульманские государства не могли оставаться в стороне. В отличие от политической индифферентности индусов и пассивного высокомерия конфуцианцев приверженцам ислама был присущ дух активного прозелитизма. Религиозный долг повелевал им вести джихад, т. е. прилагать максимум усилий для торжества правого дела. Это являлось одной из основных заповедей ислама, его «столпом веры».

Учение о джихаде лежало в основе неукротимой экспансии ислама. Оно логически вытекало из пророческой миссии Мухаммеда, но само по себе не являлось доктриной агрессии. Более того, предпочитались — по крайней мере, теоретически — мирные формы джихада. Ислам, как и христианство, никогда не исповедовал насилия как средства реализации своих ценностей. И конфликт между исламом и христианством вытекал не из сущности их учений, не из их идеалов, а из их несовместимости. Еще Н.А. Бердяев отмечал, что трагизм мировой истории заключался не в борьбе между силами добра и зла, а в конфликте положительных ценностей. Ни одно религиозное учение никогда не отождествляло себя со злом. Напротив, каждое из них призывало к добру и искоренению зла как причины всех бед и несчастий человечества. Однако несовпадение самих понятий о добре и зле в конечном счете являлось источником конфликта. Каждая цивилизация, опираясь на собственную мифологию, стремилась утвердить свои ценности и идеалы, а главное, защитить их от посягательств извне. Ни ислам, ни христианство не составляли в данном случае исключение. Но, защищая себя, они вступали на путь борьбы, которая имела свою логику и свои законы.

На рубеже Нового времени ислам значительно расширил свои позиции. Это происходило двояко: путем миссионерской деятельности, шедшей обычно параллельно торговле, и путем священной войны за веру (газават, или джихад меча). Оба канала были одинаково действенны, причем война велась не ради обращения иноверцев в ислам. Ее непосредственной целью было сокрушение врага и установление власти ислама, т. е. нового порядка, основанного на шариате. Он допускал снисхождение к неверным, сложившим оружие, и как следствие этого широкую веротерпимость, практиковавшуюся почти во всех мусульманских государствах. При этом процесс исламизации происходил постепенно, путем индивидуальных обращений, и растягивался на довольно длительный период.

На рубеже Нового времени этот процесс завершился лишь в колыбели ислама, в его коренных землях, прежде всего, в арабских странах Ближнего Востока и Северной Африки, а также в Иране и Средней Азии с прилегающими к ним территориями. Здесь по крайней мере, с XI–XIII вв. мусульмане стали составлять большинство населения. В XV в. аналогичная ситуация сложилась в Малой Азии и некоторых странах Африки. В остальных частях дар аль-ислам процесс исламизации был далек от своего завершения и протекал крайне неравномерно.

Более успешно шло территориальное расширение мусульманского мира. Особенно значительным оно было в Южной и Юго-Восточной Азии. Основание Малаккского султаната (1414 г.), рост мусульманских общин в южном Индокитае, подъем власти ачехских султанов на Суматре, падение державы Маджапахит (1528 г.) на Яве, создание мусульманских государств на Молуккских островах (1486 г.) и островах Кей (близ Новой Гвинеи), на Калимантане, затем на архипелаге Сулу, на южных Филиппинах (о-в Минданао) и Сулавеси (1605 г.), а также образование империи Великого Могола (1526 г.), воспринявшей наследие Делийского султаната, и разгром Виджаянагара (1565 г.) — самого крупного индусского государства в Индостане — серьезно укрепили позиции ислама; в конце XVII в. под его властью находилась уже почти вся Индия, за исключением ее южной оконечности. Правда, мусульмане оставались здесь в меньшинстве. Они тонким слоем располагались сверху над основной массой населения, сохранившей свои религиозные верования, обычаи и язык — одним словом, свой цивилизационный облик. Не менее прочными выглядели позиции мусульман в Евразии и Китае (Юньнань, Ганьсу). Правда, приход к власти династии Мин (1368 г.) и распад Золотой Орды (1502 г.) несколько ослабили позиции ислама. К тому же мусульмане столкнулись здесь со встречной экспансией ламаизма и московского православия.

Еще более широкие перспективы открывались перед исламом в Европе и Африке. В 1453 г. турки-османы взяли Константинополь и сделали его столицей своей империи — нового халифата, приковывавшего взоры мусульман всего мира. В его состав вошли земли бывшей Византии, т. е. Малая Азия и страны Балканского полуострова. В XVI в. к нему были присоединены страны арабского мира, за исключением Марокко. На южных границах этой обширной империи, по площади равной Европе без Московской Руси, росли и крепли африканские султанаты: уже упоминавшееся Марокко, а также Сонгай, Кацина, Кано, Борну, Дарфур, Фунг и Адал. Они охватывали всю территорию Африки к северу от зоны тропических лесов. К югу от экватора под контролем мусульман находились земли, тянувшиеся вдоль побережья Восточной Африки, где у них были такие крупные центры, как Момбаса, Занзибар, Килва, Мозамбик и Софала. Таким образом, почти весь Черный континент, за исключением его южной оконечности, бассейна Конго и Гвинеи, находился во власти ислама. К этому можно добавить, что транссахарская торговля, Великий шелковый путь и все торговые коммуникации в бассейне Индийского океана — от Мадагаскара до Китая — находились в руках мусульман. На картах османских рейсов в начале XVI в. были помечены берега южнополярного материка, еще неизвестного европейским капитанам.

Не будет большим преувеличением сказать, что на рубеже Нового времени ислам выступал как главный претендент на мировое господство. В 1526 г., одновременно со сражением при Панипате, положившим Индию к ногам Бабура, произошла битва при Мохаче (Венгрия), которая открыла туркам путь на Запад. Угрозы Мехмеда II, пообещавшего дать овса своему коню на престоле Св. Петра, приобретали вполне реальные очертания. Несмотря на неожиданное поражение под Веной в 1529 г., опасность мусульманского завоевания была тем сильнее, что в военно-техническом отношении мир ислама не уступал Европе. У турок была лучшая в мире артиллерия, хорошо обученная профессиональная армия и маневренный флот, который вплоть до 1571 г. господствовал на Средиземном море и в водах восточной Атлантики.

Запад, тем не менее, принял вызов. В отличие от Индии и ряда восточных стран он нашел в себе силы для организованного отпора. По инициативе Св. Престола, призвавшего христианские «нации» и «государства» объединить усилия перед лицом общей угрозы, была создана широкая коалиция католических стран. Несмотря на внутренние противоречия, она вступила в ожесточенную борьбу, во многом определившую дальнейший ход мировой истории. Суть этого великого противостояния, его исторический смысл сознавались далеко не всеми. Как на Западе, так и на Востоке этот крупнейший конфликт цивилизаций воспринимался, прежде всего, как борьба креста и полумесяца. Во главе лагеря христиан стоял блок наиболее развитых европейских стран, окончательно сформировавшийся во времена Карла V (1519–1556), который объединил под своим скипетром Италию, Испанию, Бургундию, Нидерланды, Австрию, Чехию и ряд других стран с общим населением около 33,5 млн. человек (1500 г.). На Востоке этому блоку противостоял единый фронт мусульманских стран Средиземноморья, признававших верховную власть Порты и насчитывавших в общей сложности около 32 млн. человек. В середине XVI в. каждая из сторон могла выставить примерно по 150 тыс. солдат и несколько сот военных кораблей.

Борьба этих двух лагерей значительно осложнилась глубокими внутренними противоречиями. На Западе Реформация и последовавший за ней длительный период религиозных войн 1534–1648 гг. поставили европейскую цивилизацию на грань гибели. Лишь раскол в лагере мусульман спас положение. Создание шиитской державы Сефевидов, противопоставившей себя всему суннитскому исламу, последовавшие за этим ирано-турецкие войны, шедшие с небольшими перерывами с 1514 по 1639 г., и особенно джелалийская смута 1596–1658 гг. практически парализовали наступательный порыв турок. Им пришлось неоднократно откладывать и, наконец, полностью отказаться от завоевательных планов в Европе. В конце XVI в., примерно с 1581 г., здесь установилось стратегическое равновесие, которое лишь столетие спустя изменилось в пользу Запада.

Внутренние противоречия и примерное равенство сторон предопределили длительный и затяжной характер борьбы. Она происходила как на суше, так и на море. Поворотным моментом, в конечном счете определившим ее исход, была экспедиция Колумба и открытие Америки в 1492 г. Запад постепенно начал утверждать свое господство на морях, прежде всего, в Атлантике и бассейне Индийского океана, где проходило большинство водных коммуникаций мусульман. В 1498 г. португальцы обогнули мыс Доброй Надежды и появились у берегов Индии. В 1509 г. в сражении при Диу они уничтожили египетский флот и установили контроль над всей акваторией Индийского океана, в 1514 г. достигли Китая, в 1542 г. — Японии.

Появление европейцев резко изменило ситуацию на Востоке. В его истории началась новая эпоха. Возник новый фактор, новый центр силы, само присутствие которого, не говоря уже о прямом вмешательстве, нарушило существовавшее соотношение сил, а вместе с ним всю систему традиционных ценностей и политических приоритетов.