В томе II «Истории Востока» обосновывался тезис о том, что общественный строй средневековой Азии и Северной Африки можно назвать «восточным феодализмом», т. е. строем, стадиально более или менее соответствующим феодальной эпохе в Западной Европе, но имеющим ряд особенностей. По основным параметрам того явления, которое принято называть феодализмом (или строем средневековья — терминология не существенна), Восток не только демонстрировал совпадение, но даже большую близость к модели. Если можно так выразиться, «феодальность» восточных обществ была даже выше, чем обществ западных. Так, если для феодализма характерно сочетание частновладельческих и государственных прав на землю и население, то на Востоке эта сращенность особенно заметна, что и выразилось в широком применении в литературе термина «власть-собственность». Если для феодализма характерна значительная натуральность хозяйства, то именно на Востоке хозяйственная замкнутость общины наиболее выражена. Если для феодализма характерна тесная связь человека с конкретным видом труда, то именно в одной из стран Востока, в Индии, эта связь находит свое абсолютное воплощение в виде кастовой системы. К Востоку не в меньшей, если не в большей степени можно отнести большинство характеристик, прилагаемых обычно к феодализму.

Однако именно эта близость к «идеалу феодализма», высокий уровень системности отношений затрудняли появление в обществе новых веяний, идей, институтов, которые могли бы обеспечить эволюцию этого общества за пределы феодализма, или традиционных отношений, как их еще часто называют. Западная Европа сумела сравнительно быстро преодолеть вязкую систему феодализма потому, что сохранила или выработала (в данном случае неуместно анализировать — как и почему) ряд общественных институтов, несистемных с точки зрения господствовавших отношений. Это, прежде всего, римская правовая система, сохранение представления о частной собственности даже в течение периода, когда она была опутана семейными, общинными и вассальными ограничениями, перестала существовать. Это, во-вторых, сохранение представления об индивидуальной личности, о ее равноправии перед Богом и ответственности за себя перед ним (возможно, что христианская догматика сыграла в этом наиболее важную роль, но, повторяю, вопрос о причинах особого пути Европы мы не можем здесь затрагивать). Наконец, это самоуправляющиеся города, бросавшие вызов всему феодальному порядку самим фактом своего существования, разрушавшие феодализм психологически, даже если не всегда и не во всем — экономически. Соответственно отсутствие этих несистемных с точки зрения феодализма элементов на Востоке, большая гомогенность общества определили застойность жизни в течение веков и медленность эволюции.

Нельзя сказать, что на Востоке отсутствовали права личности или право собственности. Но существовали они только в пределах частного права. Частное лицо могло успешно отстаивать свои интересы против другого частного лица, но не против государства. Частный собственник (низовой, налогообязанный) имел полные права на свое имущество, в том числе на землю, включая право отчуждения, но государственное вмешательство в имущественные отношения, в том числе в землевладение, было законодательно не ограничено.

Понятно, что в этих условиях не мог возникнуть самоуправляющийся город как заметное явление. Элементы нового социально-экономического порядка не имели ниши для постепенного вызревания, не столько разлагали прежние отношения, сколько боролись за выживание.

Особенностью Востока, неблагоприятной для социального развития, было разделение собственности на землю между двумя классами, или социальными слоями. Собственность на землю как на территорию с подвластным населением, или «власть-собственность», или государственная собственность, находилась в руках правящего слоя, или военно-административного аппарата. Собственность же на землю как на объект хозяйства принадлежала слою налогоплательщиков, находившихся в состоянии постоянной «холодной» или «горячей» войны со слоем правящим.

Такая социально-экономическая ситуация породила особый тип государства, который можно назвать «восточной деспотией», — государства, не ограниченного четким законом в его действиях по отношению к подданному. Употребляя термин «деспотизм», мы имеем в виду не одиозное звучание этого слова и не особую жестокость государственной машины. Бездушие государства служит источником мучений простого человека во всем мире и во все времена. Более того, если мы проследим деятельность различных государей и их аппаратов в средневековых странах, мы, наверное, отметим, что благополучием подданных чаще озабочены восточные государи, чем западные. Восточное государство можно даже назвать патерналистским или «опекунским» (custodial, как его называют в англоязычной политологической литературе). Но забота о подданном — другая сторона государственного вмешательства в личную жизнь и психологическая основа для тех ситуаций, когда к власти приходят безжалостные тираны, которые и вскрывают встроенные в восточную государственную систему деспотические возможности.

Вопрос об уровне формационного развития стран Востока к началу нового времени формулируется так: какую фазу феодализма они переживали, можно ли считать, что в этих странах вызревали предпосылки самостоятельного, без определяющего внешнего влияния, перехода к буржуазным отношениям? Подготовка капитализма в Европе была многосторонней, шла по нескольким взаимосвязанным направлениям. Надо и посмотреть, наблюдалась ли такого же типа эволюция по этим направлениям на Востоке в XVII–XVIII вв. Мы остановимся на проблемах роста товарно-денежных отношений, формирования частной собственности, роли торгово-ремесленных слоев в социально-политической жизни, появления капиталистически организованных производств.

Товарно-денежные отношения.

Развитие торговли и увеличение доли продуктов, поступающих на рынок, не могут считаться показателями разрушения старой системы и возникновения новой. Но все же господство в целом натуральных или же в целом товарных хозяйственных связей служит важнейшим базисом, на котором покоятся все остальные суждения об экономике. Поэтому мы должны, прежде всего, рассмотреть динамику этих связей. Конечно, измерения глубины товарности не могут быть точными, придется довольствоваться общими впечатлениями.

Исходя из этих впечатлений представляется, что на Ближнем Востоке, в Османской империи рост товарности имел место. Близость бурно развивавшейся Европы, расположение на торговых путях, пересекающих Евразию и по морю, и по суше, наличие городов с греческим и армянским населением — все это способствовало как внешней, так и внутренней торговле. Но в других районах Востока расцвет Европы не вызвал последствий. Наивысший уровень торговли и денежных отношений в Средней Азии относится к XV — началу XVI в. Этот уровень впоследствии никогда не был перекрыт до российского завоевания Средней Азии.

В Индии XVII век тоже, видимо, не превысил по своим показателям XVI, хотя Индия в XVII в. стала поставщиком не только пряностей, но и тканей в Европу.

Индонезия должна была испытать значительное воздействие нидерландской и другой колониальной торговли. Но в целом уровень развития Архипелага был столь низким, что серьезного прорыва в товарном производстве тут нельзя было ожидать.

В Китае период династии Мин (XIV–XVI вв.), кажется, по всем показателям экономического развития превосходил последующий (XVII–XVIII вв.), когда правила маньчжурская династия Цин. Это относится и к товарно-денежным отношениям. В начале XV в. Китай достиг небывалых успехов в освоении морей и океанов. К 1420 г. было построено около 3800 кораблей, наиболее крупные из которых достигали 1500 т водоизмещения. Экспедиции адмирала Чжэн Хэ в 1405–1433 гг. достигали Индии и Восточной Африки, не говоря уже о том, что были хорошо освоены морские пути в Корею, Японию, страны Южных морей. Но в 1436 г. под предлогом экономии средств было запрещено строить новые суда. Старые суда гнили на берегу, моряки были переведены на речной флот. Есть разные точки зрения на то, почему Китай резко ограничил внешние связи во второй половине XV — первой половине XVI в. Для нас в данном случае важно то, что правящие круги императорского Китая не понимали значения торговли вообще и внешней торговли в частности для экономического развития страны. В 1567 г. китайским кораблям снова стало можно плавать за море (получив разрешение), но было уже поздно: моря были захвачены пиратами, которые имели более совершенные корабли, чем императорские флотоводцы.

Сложившиеся в большинстве стран Востока отношения распределения и перераспределения (редистрибуции), а именно то, что большая или большая доля земельной ренты изымалась централизованно в виде государственного налога, поступала в казну, откуда затем производились выплаты армии и чиновничеству, толкали к раннему переводу платежей в денежную форму. Во второй половине XVI в. налоги были формально переведены в деньги в Китае и в Северной Индии. В Южной Индии это произошло гораздо раньше, в первой половине XIV в. Однако это была лишь «счетная коммутация». Реальные выплаты из крестьянского хозяйства нередко оставались натуральными.

Иным был путь Японии. Объединители этой страны в XVI в. Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси попытались в ходе реформ законсервировать товарно-денежные отношения, как и всю экономику. Налог был установлен в рисе, выплаты из казны самураям также производились рисом, торговлю могли вести только официально утвержденные «корпорации» купцов, которые значительную часть прибыли отдавали в казну. Однако рыночные отношения сразу же стали подрывать систему регламентации. Шла скрытая от чиновников торговля, на ней богатели частные лица, которые официально считались «крестьянами», документы на получение риса из казны вполне легально стали объектом спекуляций, образовался нелегальный рынок земли. Создалась развитая «теневая экономика», которая впоследствии и взорвала изнутри сёгунат Токугава.

Влияние торговли с европейцами тоже нужно рассмотреть, хотя это имеет лишь косвенное отношение к основной теме главы — оценке внутренних потенций восточных обществ к преобразованиям. Подробно вопрос о периоде торгового колониализма будет рассмотрен в главе 3. Здесь же следует сказать, что определенное влияние на экономику стран Востока европейские купцы XVI–XVIII вв. оказали. Производителям пряностей и тканей в странах Востока открылся дополнительно европейский рынок. Европейцы привезли на Восток ряд новых культур, которые были товарными и, следовательно, способствовали общей товаризации хозяйства, — томаты, табак, маис, стручковый перец. Но наиболее серьезным фактором, оказавшим влияние на экономику по крайней мере, передовых стран Востока, а, следовательно, и на их политическое положение, стала так называемая «революция цен», вызванная резким увеличением производства серебра в Америке и падением его стоимости.

Месторождения серебра были обнаружены и стали широко разрабатываться в 1535 г. в Мексике и в 1545 г. в Боливии. В Китае в это время серебро считалось основным драгоценным металлом, и его цена в отношении к золоту была примерно в 2 раза выше, чем на других рынках, особенно в Европе. К тому же в Китае императоры династии Мин в 1570-е годы ввели единый налог, который нужно было уплачивать в серебре. Серебро из Америки потекло в Китай и другие страны Азии через Европу (около 150 т в год в конце XV — начале XVII в.) и непосредственно из Америки на Дальний Восток через Манилу (около 135 т в год примерно в тот же период)[1].

Приток серебра на мировые рынки вызвал инфляцию и резкий рост цен. В Европе в течение XVI в. цены выросли в 2,5–4 раза. В Османской империи только за три последних десятилетия XVI в. цены повысились в 6 раз и продолжали расти до середины XVII в. С конца XVI в. стала падать цена на серебро, а, следовательно, расти цены на другие товары и в Китае. В Индии влияние этого «валютного кризиса» сказалось позже и было мягче: в течение XVII в. цены выросли в среднем на 50 %.

«Революция цен» сыграла противоположную роль в обществах разного уровня развития. В странах, где было развито товарное производство (Нидерланды, Англия и ряд территорий на Европейском континенте), обесценение денег привело к массовому разорению феодального класса и к сравнительному благополучию тех, кто производил товары (ремесленники, крестьяне, мануфактуристы) или нанимался на работу за плату, т. е. тех классов, которые были связаны с новым, капиталистическим укладом. Другими словами, в этих странах «революция цен» дала мощный толчок процессу разложения феодализма и утверждения капитализма.

А там, где капиталистического уклада не было (в данном случае по иронии истории в одну категорию попадают как «колонизуемые» страны Востока, так и основная колониальная держава того времени — Испания), «революция цен» ударила по интересам основной массы населения, сильнее всего в городах, потому что последние были чисто феодальными и состояли в основном не из продавцов, а из покупателей. Впрочем, «объективно-прогрессивную» роль «революция цен» сыграла и в этих странах. Она сократила реальные размеры феодальной ренты (в Испании) и государственных налогов (в странах Востока) и тем самым способствовала укреплению частной, индивидуальной собственности. О проблеме собственности речь пойдет ниже.

Но «серебряная интервенция» западных держав была единственным серьезным фактором влияния Запада на Восток в этот период. Влияние европейской торговли на экономику громадных стран не следует преувеличивать. Европейцы на протяжении всего периода XVII–XVIII вв. смогли переключить на себя всего несколько процентов внешнеторгового оборота даже таких стран, в которые они могли проникать почти беспрепятственно, — Индии, Ланки, Индонезии и т. п.

Страны же, «закрывшиеся» от проникновения европейцев (Япония — в 1635 г., Сиам — в 1688 г., Китай — в 1757 г.), еще менее были подвержены этому влиянию.

Именно слабое проникновение европейских торговцев и европейских товаров на рынки Азии, именно то, что европейцам приходилось расплачиваться за пряности, хлопчатобумажные ткани и другие «колониальные» товары деньгами, а не товарами, служит красноречивым показателем застойного, нединамичного, традиционного характера потребления — как личного, так и производственного — в странах Востока. Сложившиеся социальные структуры, хорошо организованное производство апробированных продуктов, сложившиеся стереотипы потребления — это и есть признаки застойного общества.

Государственная политика в области цен также серьезно влияла на торговлю, а через нее — и на производство. В течение средних веков, а особенно в изучаемый период (в связи с «революцией цен») власти во всех странах Востока — от Османской империи до Японии — стремились сдерживать рост цен, используя различные средства: прямое декретирование, государственные «интервенции» на рынке со своим зерном, специально хранившимся для этой цели в амбарах, меры по подвозу продуктов к городам и т. п. В Османской империи стремление удержать рост цен было порой сильнее, чем стремление к положительному сальдо внешней торговли, т. е. к накоплению денег. Поощрялся ввоз иностранных товаров, и ставились преграды экспорту в Европу, потому что считалось, что это пополняет внутренний рынок и не позволяет ценам идти вверх. Американский историк Мак-Нейл считает, что регулирование цен в интересах потребителя (а не производителя) было одной из основных причин замедленного экономического развития восточных стран.

Собственность на землю.

Поступательное развитие восточных обществ выражалось также в становлении частной собственности на землю. Это могло происходить либо путем приватизации государственных прав на землю, превращения временных условных держаний в наследственную собственность, либо путем уничтожения верховной собственности («власти-собственности») и приобретения низовым собственником-налогоплательщиком полных собственнических прав.

Первый из этих процессов хорошо известен исследователям, неплохо изучен на материале большинства стран Востока и не вызывает сомнений, за исключением одного — способен ли он дойти до конца, т. е. привести к торжеству частной собственности. Дело в том, что на протяжении столетий он происходил неоднократно, каждый раз заканчиваясь тем, что государственная собственность восстанавливалась и «власть-собственность», передаваемая в частные руки, снова становилась условной и временной. Так было еще в Арабском халифате, в империи Сельджукидов, в Делийском султанате, Могольской империи, в Османской империи и т. д. Временное владение правом на сбор государственного налога в свою пользу за обязательство содержать военный отряд, как бы это владение ни называлось (акта, союргал, тиуль, тимар, зеамет, джагир), нередко с ослаблением государства становилось более постоянным, а то и наследственным. Однако приходили новый правитель или новая династия — центральная власть усиливалась, и летели головы временщиков, возомнивших себя наследственными собственниками, и на их место назначались новые, снова временные и первоначально покорные. А потом весь этот цикл повторялся от начала и до конца.

Так как в XVII–XVIII вв. происходило ослабление ряда восточных империй, в них шел этот процесс приватизации. Османские сипахи (тимариоты и займы) и откупщики налогов (мультазимы) иногда явочным порядком добивались наследственности своего статуса и как бы независимости от османского аппарата. То же самое можно сказать и о джагирдарах Могольской державы. Стали наследственными откупщики налогов в одной из областей Могольской империи — в Бенгалии (их называли заминдарами, но они не были похожи на заминдаров в других районах Северной Индии; те были деревенскими землевладельцами-налогоплательщиками). В Маратхской державе такой же путь приватизации прошел саринджам.

Но, как и раньше, у такого процесса растаскивания по частным рукам бывших государственных прерогатив не было будущего. Во-первых, это не меняло отношений — просто теперь данный носитель «власти-собственности» начинал получать бо́льшую долю ренты в свою пользу, образовывалось как бы мелкое государство, но того же типа. Хорошо изучен этот процесс на примере упоминавшихся бенгальских заминдаров. Они стали наследственными в начале XVIII в., постепенно сокращая суммы, отсылаемые в казну бенгальского наваба. Полученное таким образом богатство они тратили на религиозные и благотворительные цели и на содержание как можно более пышного двора и различных приживалов.

Дальнейшая судьба бенгальских заминдаров необычна для подобного слоя рентополучателей: они сохранились в колониальный период в отличие от своих собратьев в других районах Индии и в других странах Востока. Английские администраторы по своим соображениям, о которых здесь не место говорить, решили их сохранить, предоставили им полные собственнические, права и зафиксировали с них налог, т. е. сделали его постоянно уменьшающимся. Судьба бенгальских заминдаров поучительна тем, что, получив полные возможности для использования земли, они первым делом в массовом масштабе разорились (более половины поместий пошло с молотка, правда, они попали к людям того же социального слоя), а сохранившиеся старые и купившие земли новые заминдары остались феодальными сеньорами, способными только тратить. В ходе реформ 1950-х годов их права на землю пришлось все же отменить. Мы забежали вперед, в следующий период истории, но лишь для того, чтобы проиллюстрировать мысль, что приватизация государственного имущества не обеспечивала вызревания принципиально новых отношений, даже если она увенчивалась успехом.

Во-вторых, еще раз подчеркнем, что успех на этом пути был всегда эфемерен, неверен, мог легко быть сведен на нет. В той же Индии наряду с дряхлеющей Могольской империей и государствами, унаследовавшими ее дряхлость (Бенгалия, Ауд, Хайдарабад; к этой же категории государств можно отнести и Маратхскую конфедерацию), возникали и иные, молодые государственные образования, ставившие себе широкие экспансионистские задачи и проводившие политику централизации. Среди них нужно назвать Майсур в Южной Индии во второй половине XVIII в. и сикхское государство Пенджаб, которое, правда, возникло уже за пределами XVIII в., в первой половине XIX в. В этих государствах сгонялись с земли вроде бы прочно утвердившиеся крупные землевладельцы, земля концентрировалась в руках государства, заново создавался разветвленный налоговый аппарат, т. е. «власть-собственность» восстанавливалась в полном объеме.

Второй путь разложения государственной собственности — ее подрыв снизу, со стороны налогоплательщика, постепенное изменение соотношения частной ренты и налога в пользу первой — исторически оказался основным. Там, где в новое время утвердилась частная собственность на землю, она повсюду оказалась в руках слоя, который в средние века рассматривался как «крестьяне». Это так называемые райаты в Османской империи и других мусульманских государствах, слой налогоплательщиков в Индии (который в обобщающих трактатах тоже именовался райятами, а в документах — заминдарами, мирасдарами и т. п.). В Китае, Корее, Японии тоже «крестьяне» стали полноправными землевладельцами после соответствующих земельных реформ или в результате незаметного отмирания «власти-собственности».

Имея в виду эту перспективу, важно определить, какова была динамика государственного налога: увеличивался ли он, стремясь охватить большую часть произведенного продукта, или уменьшался? Представляется, что страны Востока делятся в этом отношении на две группы. В одной группе стран заметно отставание государственных доходов от роста производства, а в другой они увеличиваются вне зависимости от состояния хозяйства, на фоне хозяйственного упадка.

Может быть, наиболее ярким представителем первой группы стран служит Япония. Отношения собственности в ней (их основа — характер распределения продукта сельского хозяйства) проделывают в XVI–XVIII вв. многозначительную эволюцию (при неподвижности юридического оформления этих отношений). Реформы Тоётоми Хидэёси уже упоминались в связи с проблемой товарности. В области землевладения эти реформы возвращали государственную собственность в объеме и формах, может быть не существовавших в Японии с VII в. Была проведена перепись (кэнти) всех хозяйств — земли и ее владельцев. Крестьяне тем самым были прикреплены к земле. Участки запрещалось продавать (только закладывать) и дробить при наследовании мельче определенного размера (1 те). Таким образом, была сделана попытка заморозить страну на некотором этапе восточного феодализма. Но этого сделать не удалось. О создании «теневой экономики» в Японии XVI–XVIII вв. уже говорилось. В землевладении это выразилось в неофициальной, но вполне реальной скупке земли новыми помещиками (дзинуси). Экономической основой всех этих процессов было реальное сокращение налоговой эксплуатации.

Мина под всю систему была подложена ее основателем в момент создания. Налог был установлен очень высокий (хотя вряд ли он равнялся 2/3 урожая, как это иногда утверждается), но исчислялся как доля от «стандартного», ожидаемого, административно назначенного и закрепленного «навечно» урожая. И этот «базовый» урожай был занижен по сравнению с реальным. Со временем урожайность, видимо, росла, а налог оставался прежним и, таким образом, относительно уменьшался. Осваивались новые земли, которые не показывались в отчетах и потому вообще не облагались налогом. Японская деревня в целом начинала богатеть. На видимом уровне это проявлялось в том, что правительство испытывало на протяжении XVII и особенно XVIII — начала XIX в. постоянный бюджетный дефицит, а экономика страны процветала — развивались ремесла, торговля, мануфактурные производства и т. д. Так что в целом можно сказать, что в Японии шло сложение феодальной частной собственности, хотя юридическое оформление она получила лишь после революции Мэйдзи.

Хотя по Корее нет столь же детальных исследований, как по Японии, в ней примерно в то же время отмечаются сходные явления: государство обеднело, не может выплачивать жалованья чиновникам и делать традиционные благотворительные выплаты, а вместе с тем наблюдается бурное развитие частной торговли, которое свидетельствует об экономическом оживлении. Очевидно, что и в Корее шло вызревание частной собственности.

В Китае подушный налог был слит с поземельным и ставки консолидированного налога были зафиксированы. Дополнительные налоги, введенные в конце XVI — начале XVII в., отставали от роста цен и падения стоимости серебра. По-видимому, и относительно Китая можно говорить о продолжении медленного процесса становления частной собственности.

Бюджетный дефицит Османской империи и растущая привлекательность земли как товара указывают на то, что и там шел подобный процесс. В казну Османской империи поступало в 1520-е годы 50 % всех доходов, в 1660-е — 25, в первой половине XVIII в. — 20, а в начале XIX в. — не более 12,5 %. На протяжении тех же веков росло число чифтликов — мелких поместий «как бы крестьян» (чифт — это упряжка быков и участок, который можно обработать при помощи пары быков или волов), которые начинают скупать не только просто богатые люди, но и представители воинского сословия (сипахи) — правящего слоя империи.

Однако другие страны Востока шли, насколько можно судить, в обратном направлении. Так, в Могольской империи доля валового урожая, отбиравшаяся в счет налога, по-видимому, возросла. Если при Акбаре (1556–1605) налог чаще всего исчислялся как треть урожая, то при Аурангзебе (1658–1707) официально брали половину. Это не значит, что реально собираемый в казну либо в пользу джагирдара продукт, либо его стоимость составляли треть, а потом половину всего, что произведено. До раздела урожая на налог и продукт, оставляемый в деревне, из него производились вычеты (на посев, на содержание слуг и деревенской администрации). Но все же рост доли, изымаемой из деревни, видимо, произошел.

В XVIII в. Могольская империя ослабла, ее налоговый гнет также, возможно, стал легче, но под ее формальной эгидой создались новые государства, хищные, особенно в отношении сопредельных территорий. В Маратхской конфедерации, например, проводились как бы две разные линии налоговой политики. В собственно Махараштре налоги оставались низкими и права землевладельцев (мирасдаров, ватандаров) не ущемлялись. Но на территориях, захваченных в ходе завоевательных войн, — в Гуджарате, Центральной Индии, Танджуре маратхские вожди пытались увеличивать налог сверх всякой разумной меры. Первоначально, действуя еще под эгидой Могольской державы, они претендовали на 1/4 всех налогов (чаутх). Уже одно то, что налоги собирали в могольскую и маратхскую казну две разные группы чиновников, приводило к фактическому повышению поборов. Потом, когда маратхские княжества стали более самостоятельными, они создали административно-налоговый аппарат, гораздо более громоздкий и разветвленный, чем когда-либо при Моголах. Они пытались взять под контроль даже всю хозяйственную жизнь деревни. Именно при маратхах в деревни стали посылать предписания — когда сеять и когда убирать. Ставки налогов были установлены на таком уровне, чтобы их нельзя было уплатить в обычный по урожайности год.

Из года в год накапливались, таким образом, недоимки, которые позволяли в самый урожайный год тоже забрать из деревни все излишки. Землевладелец-налогоплательщик не мог в таких условиях получать ренту сверх прожиточного минимума. Выгодность низовой собственности никогда не была в Индии велика. В сравнительно благоприятный период второй половины XVI — первой половины XVII в. права заминдари продавались за сумму, равную 2–3 годовым налогам с данного участка. Во второй же половине XVIII в. эти права в некоторых районах Индии вообще нельзя было продать, потому что владеть землей стало невыгодно. В маратхских государствах отмечаются многочисленные случаи, когда мирасдары бросали свою землю и брали в аренду другие участки в соседних деревнях, чтобы спастись от полного разорения.

Подобная ситуация складывалась в Верхнем Доабе, т. е. области вокруг могольских столиц Дели и Агра, и в новом государстве Майсур. Землевладельцы перестали экономически отличаться от арендаторов. И тех, и других одинаково пригибали к земле непомерные налоговые требования государства.

Это означало серьезное изменение традиционной структуры прав на землю — уничтожение (как потом оказалось — временное) низового, податного землевладения. Это вызвало в некоторых областях даже появление никогда прежде не наблюдавшихся в Индии перераспределений земли между домохозяйствами, а именно передачу участков, которые хозяин не мог обработать, другому лицу, даже чужаку. Перераспределения происходили на деревенском уровне и осуществлялись общинными старостами (правда, довольно часто в сотрудничестве с чиновниками), поэтому получали форму общинного земельного передела по тягловым возможностям семей. Общины с переделом подобного типа получили наименования бхедж-баррар (в Бунделкханде, области к югу от р. Джамны), или висапади (в Раяласиме, территории к югу от среднего течения р. Кришны). В Майсуре при Типу Султане (1782–1799) права на землю тоже потеряли значение и участки передавались любому, кто мог заплатить налог.

В начале XIX в., после того как государственные налоги снизились до приемлемых размеров, частное землевладение в этих районах восстановилось и «общинные переделы» исчезли. Но в XVII–XVIII вв. Индия двигалась по вектору, противоположному процессу складывания или вызревания частной собственности.

Как регресс с точки зрения частной собственности на землю можно рассматривать также систему сактина в Сиаме (Аютии), введенную законом 1451 г. Это была разновидность надельной системы, от которой уже давно отказались страны Дальнего Востока. Но эта попытка остановить вызревание новых отношений в землевладении в изучаемый период практически была преодолена. Таким образом, нельзя сказать однозначно, что XVII–XVIII века ознаменовались приближением стран Востока к той модели феодализма, которая была более благоприятна для вызревания буржуазных отношений. И даже там, где частная собственность постепенно утверждалась, она была «нежеланной гостьей». Экономическая мысль всех восточных государств воспринимала ее как нарушение должного порядка, продолжала считать идеалом аграрного устроения схему «крестьянин-государь», где государь подобен отцу: он назначает хороших, честных чиновников, а крестьяне трудолюбивы и не претендуют ни на что, кроме доли собственного продукта.

Город. Созревало ли «третье сословие»?

Аграрная ориентация общества, опора экономики на сельское хозяйство, столь характерные для феодализма, были выражены на Востоке в некоторых отношениях сильнее, чем в Европе.

Аграрная политика, забота о том, чтобы вся земля государства была обработана, организация налогообложения именно сельского населения — все эти вопросы находились в центре внимания любого восточного правительства. Особенно уважительно относится к земледелию китайская традиция, по которой земледелие — ствол, все же остальные занятия — ветви. И ради того, чтобы укреплять ствол, можно даже «обрубать ветви». Эта социальная концепция распространилась также на Корею, Японию, Вьетнам. Она играла свою роль в борьбе с частной инициативой, которую восточное государство давно осознало как угрозу себе. Но и там, где такой концепции не было, — в Южной Азии и на Ближнем Востоке, где занятие торговлей считалось вполне достойным, стремление подчинить государству торговца, не говоря уже о ремесленнике, проявлялось ничуть не меньше.

Городское население в развитых странах Востока в XVII–XVIII вв. было огромным — 10–20 % по сравнению с 1–7 % в странах Западной Европы примерно в это же время. В Китае были миллионные города, в то время как в Англии, Франции, Нидерландах численность населения города обычно не превышала нескольких десятков тысяч. Однако эти данные не означают, что в соответствующей пропорции были развиты промышленное производство и прочие городские виды труда.

В политическом отношении город доминировал над деревней. В городе базировались двор правителя, практически весь состав правящего слоя и армия. Соответственно в городе же концентрировались обслуживавшие двор и армию лица — производители оружия, одежды, амуниции, украшений и т. п. Здесь же были и торговцы, которые через свои связи могли достать любую вещь, не производимую в этом городе. Городское ремесло, в значительной своей части ориентированное на элитарный спрос со стороны верхней прослойки господствующего класса, развивалось в направлении совершенствования качества продукции, не учитывая проблемы количества и цен. По выражению А.П. Колонтаева, ремесло азиатских городов к концу средних веков попало в «тупик виртуозности»[2].

Конечно, городские ремесленники производили также какое-то количество товаров для рядового потребителя. Но эта часть производства не была и не стала ведущей в жизни города. Товарные связи городов с сельской периферией оставались слабыми и односторонними. Сельская продукция, продовольствие поступали, конечно, на рынки города, но городские ремесленные изделия почти не попадали в деревню.

То, что товарные связи города и деревни развивались недостаточно динамично, не давало возможности торгово-ремесленным слоям города получить экономическую и бороться за политическую независимость от правящего слоя. Город в большинстве стран Востока остался объектом прямого администрирования со стороны центральной власти.

Нельзя сказать, что в понимании современников город ничем не отличался от деревни. Напротив, слой «горожан» (шахри — в Иране и Индии, тёнин — в Японии и т. п.) осознавался как особый, имеющий собственные проблемы. К нему относили только ремесленников и торговцев, «людей базара», так что «горожане», например, в г. Эдо в XVII в. составляли лишь половину населения этого города. Общее впечатление таково, что подобная пропорция была типичной и для других городов восточных государств в тот период. Так что функционально (профессионально) «горожане» Востока соответствовали «бюргерам» (тоже «горожане») средневековой Западной Европы. Но социально и политически это был совсем иной слой. У него не было самостоятельности в решении собственных проблем.

Самоуправление в городах существовало в виде так называемых «цехов» (аснафы — на Ближнем Востоке, дза — в Японии, ханы — в Китае, ке — в Корее), гильдий купцов (сичжон — в Корее), кастовых старост (в Индии). Но, во-первых, за редчайшими исключениями, они не составляли единой организации в городе, были разобщены, а во-вторых, находились под контролем властей — городских, а в конечном счете — центральных. Руководители цехов, гильдий и каст назначались либо прямо сверху, либо по согласованию с властями. Руководители объединений ремесленников и прочих корпораций получали инструкции от властей и должны были перед ними отчитываться.

Не видно, чтобы в этом отношении намечался прогресс. Более того, в целом возникает впечатление о росте зависимости города от центральной власти, о постепенном подавлении ростков корпоративности и самоуправления. Наглядно это было в Индии, где в раннее средневековье, особенно в южной части полуострова, процветали торговые корпорации (шрени), городские советы (нагараттар), которые явно самостоятельно распоряжались большими средствами и землей, а в рассматриваемый период исчезли почти без следа. В странах мусульманского Востока как будто бы не отмечено ослабления роли аснафов, но не заметно и какого-либо прогресса в эволюции самоуправления в городах. Даже в Японии, где по многим показателям шло развитие новых отношений, тёнины в изучаемый период не добились никаких успехов в самоуправлении. Более того, именно в XVI в. единственный «свободный» город Японии — Сакаи теряет свою независимость и начинает управляться государственными чиновниками, как и остальные города.

Вопрос о «зачатках капитализма» в производстве.

В 50-60-е годы идея о том, что в странах Востока по крайней мере, в XVII–XVIII вв., если не раньше, вызревали буржуазные отношения, получила широкое распространение и почти полное признание в среде отечественных востоковедов. Признаки возникновения капиталистического уклада видели в отношениях найма в ремесле, в подчинении ремесленников торговцам-скупщикам (что характеризовали как рассеянную мануфактуру), в появившихся отдельных довольно крупных производствах — в судостроении, металлургии, выпаривании соли, сахароварении и т. п. Существенной для решения вопроса о том, можно ли считать все это зародышами капитализма, была динамика процесса: когда возникли эти явления, умножались ли со временем? Оказалось, прежде всего, что ряд «капиталистических» явлений (наемный труд, скупка ремесленных изделий) наблюдались в экономике многих стран Востока чуть ли не с древности, другие (крупные производства) также достаточно стары. И нет никаких оснований считать, что их роль в экономике возрастала и они консолидировались в некий новый, враждебный феодализму социально-экономический уклад.

Более того, иногда становилось ясно, что расцвет «подчинения труда капиталу» или «мануфактур» уже прошел в период до XVII–XVIII вв., а в эти века сменился упадком. Так, в Китае частное железоделательное производство в провинциях Хунань и Хубэй достигло расцвета в XI в., а затем правительство стало его ограничивать, вводя государственные монополии на продажу ряда железных изделий, а также залавливая налогами. Окончательно производство железа в этом районе прекратилось в 1736 г. Судостроение было прекращено и запрещено еще в XVI в. Политика ограничения производства проводилась и в других странах. Так, во Вьетнаме в 1731 г. были закрыты горные предприятия в Тханьхоа на том основании, что на родине правителя страны «нельзя рыть горы и раскапывать холмы, дабы не причинять ущерб жилам земли».

В последние годы проведено несколько количественных исследований, позволивших представить динамику стран Азии и Европы на протяжении веков в абсолютных числах. В нашей стране такую работу провел В.А. Мельянцев[3]. Выяснилось, что XVII–XVIII века — это период упадка валового внутреннего продукта на душу населения в таких крупнейших цивилизациях Востока, как Китай (на 6 %) и Индия (на 11 %). В Японии за это же время подушевой доход вырос примерно на 26 %, в странах Западной Европы — на 20 %. Таким образом, макроэкономический анализ достаточно недвусмысленно говорит о том, что накануне колониального подчинения Восток в целом, за исключением Японии, испытывал застой, попал в тупик в своем экономическом развитии.

На каком же этапе формационного развития застыли ведущие страны Азии? Феодализм, как и любое иное протяженное явление в истории, можно грубо разделить на ранний, развитой и поздний. В медиевистике, ориентированной на историю Западной Европы, принято считать ранним феодализмом V–X вв. (до появления самоуправляющихся городов), развитым — XI–XIV вв. (до появления капиталистических зачатков), поздним — XV–XVII вв., период, когда в обществе наряду с феодальными отношениями существует и развивается капиталистический уклад. Поскольку сравнение обществ Азии и Европы по уровню развития вполне разумно, мы можем взять указанную выше шкалу как условный эталон и посмотреть, как она соотносится с тем, что мы знаем о Востоке.

Начнем с того, что даже в тот период, когда поиски зачатков капитализма на доколониальном Востоке были в самом разгаре, никто из исследователей не утверждал, что в Индии или Китае (две страны, которые подвергались наиболее внимательному изучению с этой точки зрения) самостоятельно сложился капиталистический уклад и что они, таким образом, достигли уровня, называемого в Европе «поздним феодализмом». Сошлись на том, что эти страны находились на этапе «развитого феодализма», т. е. отстали от современной им Европы на 200–300 лет.

Однако смущало то, что многих институтов, характерных для европейского средневековья, на Востоке не наблюдалось. Это относится, прежде всего, к частной собственности на землю, которая в Европе к XI–XII вв. достигла значительной зрелости, самоуправляющимся городам и сословной монархии.

В 1979 г. В.И. Павлов выступил с идеей, что передовые страны Азии не достигли ни того уровня производительных сил, ни того уровня социально-политического развития, которые мы называем типично средневековыми (феодальными) в Западной Европе, и, следовательно, находились на этапе раннефеодальном, что означало, что они отставали от Западной Европы на 800 или более лет[4].

Специалисты по истории средневекового Востока практически единодушно отрицательно отнеслись к этой идее. Несмотря на то что при строго линейном подходе к истории аргументам В.И. Павлова нечего было противопоставить, а цивилизационный, или типологический, подход в то время не был еще развит, все же специалисты чувствовали, что логические построения на основе идеи однолинейности заводят в тупик. Определенное отставание в продвижении к капитализму (коль скоро закономерность такого движения никем не ставилась под сомнение) было налицо, но уровень социальной организации, государственности, культуры был, безусловно, сопоставим именно со средневековой Европой и несопоставим с раннесредневековой.

Решение вопроса о степени разрыва в уровнях развития Западной Европы и Азии, как и ряда аналогичных проблем истории, упирается в неразработанность понятия «прогресс». Наряду с прогрессом-преодолением существующей системы отношений есть, очевидно, и прогресс-совершенствование системы, и вторая форма прогресса редко переходит в первую, напротив, часто заканчивается тупиком. Чтобы не превращать данную главу в историософский трактат, воздержимся от разбора иных исторических ситуаций, которые можно было бы назвать тупиковыми, но вернемся к странам Востока XVII–XVIII вв. Их история показывает, что восточное общество имело свои пределы поступательного развития, которые можно определить как достижение:

— развитой, отлаженной государственности;

— эффективного в определенных климатических условиях, экологически обоснованного сельского хозяйства;

— значительной дифференциации занятий, выражающейся в большом городском населении, высококачественном профессиональном ремесле, полностью соответствующей нуждам общества торговли.

Но чем совершеннее работал природно-социально-экономический механизм, тем труднее в его недрах было появиться и вызреть новым, несистемным отношениям.

Однако вопрос об отставании Востока от Запада с точки зрения перехода к капитализму остается — и даже приобретает особую остроту. От того, каковы причины непоявления автохтонного капитализма на Востоке, зависит и решение проблем, вставших перед неевропейскими странами в новое и новейшее время, когда им все же пришлось идти к капитализму.

Вопрос о причинах отставания стоит с того времени, когда Европа осознала себя «передовой». Его пытались разрешить разными способами, вплоть до того, что заменяли противоположным вопросом: «В чем причина ненормально быстрого развития Европы в XVI–XVIII вв.?»

Причины какого-либо явления всегда многослойны, а их поиски подобны археологическим раскопкам. Еще со времен Ф. Бернье, если не раньше, основную причину упадка Востока видели в государственной собственности на землю, вернее, в отсутствии частной. Как показывают исследования, тезис об отсутствии частной собственности на землю на Востоке неточен. Частная собственность была, но придавленная государственной, или верховной. Однако дело не в уточнении тезиса, а в том, что вновь встает вопрос «почему?» Почему частные собственники, нередко богатые и влиятельные, не смогли практически повсюду на Востоке до нового времени ограничить аппетиты государства?

Л.С. Васильев в своих работах[5] обосновывает мысль о том, что государственная собственность на землю, как и вообще «государственный способ производства», существовавший, по его мнению, на Востоке, — это закономерный результат вызревания государства и разрушения первобытного строя, когда общинная административная верхушка становится распорядителем всего имущества коллектива, а затем закрепляет его за собой в собственность. В его терминологии: реципрокность переходит в редистрибуцию. «Запад» же возник в лице древнегреческой цивилизации в результате «социальной мутации». И далее уже частная собственность, ставшая основой общественных отношений в Древней Греции, повела Западную Европу по дороге демократии, права, приоритета личности и технического прогресса.

Мутация в биологии, откуда взято это слово, — явление случайное. Перенос термина из одной науки в другую имеет смысл, только если не меняется его значение. Следовательно, называя возникновение античной культуры «социальной мутацией», мы недвусмысленно заявляем, что не можем этого объяснить. Таким образом, «социальная мутация» — это замена одного неизвестного на другое, это мнимый ответ на вопрос.

Кроме того, стройность концепции Л.С. Васильева нарушается тем обстоятельством, что между «реципрокностью», характерной, с его точки зрения, для первобытного строя, и «редистрибуцией», т. е. системой, основанной на сборе налогов с самостоятельных производителей и перераспределении собранных сумм между членами господствующего слоя, лежит исторически длительный период крупных хозяйств (государственных в масштабах страны — в Египте, царско-храмовых — в Месопотамии, царских — в Микенах). Чтобы возникли такие хозяйства, тоже нужна социальная революция, или, если хотите, мутация — превращение свободных в работников-рабов, создание надзирающего аппарата, письменности и документации. Да, эта мутация оказалась неудачной, и от нее древневосточные страны пошли к системе государственного обложения и сравнительной свободы крестьянства, а античные — к частной собственности. И все тот же вопрос «почему?» остается без ответа.

Как археологи, снимая слой за слоем, доходят до «материка» и на этом прекращают работу, так и здесь, докапываясь до наиболее глубокой причины, неизбежно приходишь к географическим условиям, глубже которых все равно ничего нет.

К. Маркс и Ф. Энгельс, пытаясь понять причины «азиатского способа производства», дошли именно до этого «материка». Они обратили внимание на пустыни и сухие степи, диктующие будто бы искусственное орошение, которое может организовать только государство, в связи с чем и получает огромную роль в экономике, а, следовательно, и во всех остальных сферах жизни[6]. Но такой простой ход от природных условий к социальной структуре не проходит. Искусственное орошение, особенно при помощи крупных сооружений и систем, не было характерно для большинства стран Востока в древности и средние века. И мотивы государственного вмешательства в экономику в Иране, Индии, Китае, других странах должны были быть иными.

Интересно, насколько живучи стереотипы! Несмотря на многолетние усилия практически всех востоковедов, занимающихся разнообразными странами, доказать, что орошаемое земледелие не было основой хозяйства практически нигде, кроме Египта и Месопотамии, в обыденном сознании Восток до сих пор предстает как область искусственного орошения.

Ю.Г. Александров и Б.И. Славный выдвинули идею о том, что разные исторические судьбы Востока и Европы объясняются разными способами развития производительных сил: на Западе развивалась трудосберегающая технология (повышение производительности труда), а на Востоке стремились к повышению продуктивности земли безотносительно к количеству затрачиваемого при этом труда[7]. Эта идея вырастала, безусловно, из реальных фактов, приемов ведения сельского хозяйства, отвечала некоторым интуитивно понимаемым реалиям восточных стран. Но вопрос «почему?» оставался. И, подобно К. Марксу и Ф. Энгельсу, авторы этой идеи «списали» причину такого различия на орошаемое земледелие, что не может быть принято по указанным выше причинам.

Недавно С.В. Онищук[8] выступил с совершенно новой идеей, которая связывает социально-политический строй, аграрный строй, темпы развития, системы земледелия и природные условия в разных климатических поясах в единый узел. Кратко говоря, он берет за основу степень или тип интеграции животноводства в земледельческое производство. Он считает, что в западном и центральном районах умеренного пояса Европы природные условия позволяли содержать большое количество скота, что предопределило переход к трехполью и постоянное повышение урожайности полей. В субтропическом поясе Европы и Азии — от Испании до Китая — высокая естественная продуктивность земли приводила к быстрому возрастанию плотности населения и хозяйство попадало в замкнутый круг: чтобы поддержать растущее население, надо было увеличивать запашку и сокращать пастбища, сокращать поголовье крупного рогатого скота, отчего страдала урожайность и требовалось еще больше увеличивать запашку. Страны этого пояса так и не перешли к трехполью, поскольку такой переход требовал увеличения площади, используемой одним хозяйством, что было физически и социально невозможно.

Содержание большого количества скота без больших трудовых затрат возможно только там, где можно пасти скот круглый год. В восточной части умеренного пояса Европы морозная зима позволяет содержать лишь такое количество скота, которое можно прокормить запасенными летом кормами. В субтропиках же круглогодичному выпасу скота мешает выгорание травы летом. На стадии переложного земледелия разница в обеспеченности хозяйств скотом не чувствуется. На стадии ротационных систем начинается дифференциация: одни повышают производительность труда, другие — продуктивность земли. Наконец, на стадии паровых систем два типа хозяйствования окончательно расходятся: в субтропиках — к двухполью и системе, которая не может преодолеть некий потолок производительности и обречена на циклическое движение; в умеренном поясе Западной Европы — к трехполью и постоянному повышению производительности. В тропической зоне совсем не было интеграции животноводства и земледелия, и там развитие остановилось на стадии ротационных систем земледелия.

В муссонной Азии развитие пошло в направлении от почти полного уничтожения пара и пастбищ, к росту трудоемкости сельскохозяйственного производства. По мысли С.В. Онищука, природные условия задают типологический ряд, по которому пойдет сельское хозяйство при росте населения, и начиная с определенного этапа переход из одного типологического ряда в другой становится невозможным.

Тип сельскохозяйственной эволюции определяет очень многое. Прежде всего, темп выталкивания рабочей силы из сельского хозяйства, т. е. рост городского населения, развитие ремесла и торговли. Европейский тип эволюции обеспечивает постоянный рост несельскохозяйственного населения. Азиатский тип этого не обеспечивает. Наоборот, постоянно создается ситуация нехватки земледельческого населения, необходимости, «укрепляя ствол, обрубать ветки». Чтобы развивать города, нужно увеличивать налоги с земледельцев, ограничивать цены на зерно, истреблять земельную аристократию и разорять крупных торговцев. Отсюда развитие деспотических форм правления.

Эта гипотеза, возможно, не объясняет всего, на что претендует. В частности, неясно, как совместить большую трудоемкость земледелия на Востоке, постоянно ощущаемый дефицит земледельцев — обстоятельство, подмеченное С.В. Онищуком, — и значительную долю несельскохозяйственного населения в этих странах, как в городах, так и в селах (что гипотезе С.В. Онищука противоречит). Отсюда вытекает общий вывод, подсказываемый и всей историей изучения причин отставания Востока, — нельзя все сводить к одному фактору. Помимо выталкивания из сельского хозяйства по экономическим и хозяйственным причинам действовали еще и другие закономерности, которые не требовали обязательного превращения «несельскохозяйственного» населения в производящее.

Все указывает на то, что страны Востока в XVII–XVIII вв. попали в исторический тупик, который можно назвать «тупиком феодальности». Общество основных стран Востока в этот период никак нельзя назвать «отсталым», «недоразвитым» или «ранним», если изучать его изнутри, как структуру. Все социальные слои и группы, явления, институты и подсистемы идеально «прилажены» друг к другу и не могут быть разрушены по частям. Но именно поэтому этот строй оказался непреодолимым в исторически реальные сроки. С точки зрения движения к капитализму Индия и Китай, наиболее крупные представители Востока, возможно, действительно не достигли того уровня, который в Западной Европе именуется «развитым феодализмом». Хотя во многих других отношениях Китай продолжал обгонять Западную Европу — например, в степени зрелости государственной структуры. Но это уже не имело значения.

Исторические тупики не бывают абсолютными. Возможно, что Османская империя и особенно Япония уже преодолевали «феодальный тупик» и выходили на путь динамического развития. Но история не отпустила им времени на самостоятельные поиски выхода из застоя. Страны Востока были обречены на страдания, связанные с насильственной ломкой «традиционного» строя и искусственной модернизацией.