Глава 4

Флавия

Повисла долгая пауза, а затем он рассмеялся. Это был медленный, издевательский хохот, который гулко отозвался глубоко в моем животе, где смешались жар и нечто куда более тёмное.

— Думаешь, ты мне ровня? Что можешь стать моей невестой? Довольно дерзко для человека. Пожалуй, я позволю тебе рассказать мне еще несколько таких шуток, прежде чем съем тебя.

Прежде чем я успела среагировать, он оказался прямо передо мной, и его слишком большая рука, словно тиски, полностью обхватила мое лицо. Я вцепилась руками в его предплечье, казавшееся железным, пока он поднимал меня в воздух. Мои ноги свободно болтались, пока я вырывалась, и я с ужасом наблюдала, как из его рта выскользнул слишком длинный тёмный язык, пробуя на вкус воздух между нами.

— Давай будем честны друг с другом, маленький человек. Я так ненавижу, когда люди отказываются говорить то, что думают на самом деле. Ты говоришь, что станешь моей невестой, но на самом деле ты имеешь в виду, что отдашь мне свое тело, чтобы я мог унижать его так, как сочту нужным. — Его рука сжалась на мне так сильно, что я едва могла дышать.

— И существует так много способов, которыми я мог бы тебя сломать. Твое тело такое маленькое, такое хрупкое. Как легко я мог бы сокрушить тебя, накачивая своим ядом и своей спермой, пока ты не лопнешь и не начнешь умолять меня о большем.

Я дрожала, пока его слова ласкали мой слух, словно имитация шепота любовника. Это был страх, я не была дурой. Но он не знал, что не существует боли, которую он мог бы причинить мне и которую я бы уже не испытала раньше, не существует ужаса, который был бы хуже того, что ждало меня на той вилле. Мне было страшно, но я уже давно убила в себе ту часть, которая реагировала на страх.

— Да, именно это я тебе и предлагаю.

Что-то горячее и влажное поползло по боковой стороне моей шеи, и этот ужасный хлюпающий звук эхом отдался у меня в ушах, пока я старалась не извиваться и не доставлять ему такого удовольствия.

Затем это внезапно прекратилось, и он бросил меня. Когда я упала на землю, мои колени подогнулись, и я почувствовала, как они разбились в кровь о лесную подстилку. Он повернулся ко мне спиной, махнув рукой.

— К твоему сожалению, тела — особенно человеческие — дешевы. Это расходный материал. Ты хочешь обменять одно свое тело на почти сотню тех, кого ты хочешь, чтобы я убил? Нет, это совсем не сделка.

Я была настолько ошеломлена, что почти не чувствовала боли в коленях. Я не ожидала, что он попросит большего. Мать говорила никогда не позволять демону назначать цену. Она всегда будет слишком высока. Но я уже миновала ту черту, когда цена имела значение. Моя смерть была неминуема, и теперь я лишь договаривалась о способе.

— Чего же ты тогда хочешь?

В мгновение ока он снова оказался на мне, его рука сдавила мое горло, пока он вдавливал меня в землю тяжестью своего тела. Его лицо было так близко к моему, что я могла разглядеть легкую разницу в цвете между его темной радужкой и зрачком.

— Тела дешевы, но вот разум — это нечто ценное, однако, думаю, даже этого недостаточно в данном случае.

Он снова расплылся в этой слишком широкой ухмылке, и его удлиненные клыки сверкнули в лунном свете.

— Нет, за то, о чем ты просишь, мне понадобится твоя душа, маленький человек.

— Моя душа? Но как я…

— Ты будешь моей — душой, телом и разумом. Ты будешь подчиняться мне, каждой моей прихоти. Если я пожелаю, чтобы ты встала на колени, ты встанешь. Если я пожелаю, чтобы ты сосала мои члены, у тебя потекут слюнки. Если я захочу подвесить тебя на деревьях и медленно поглощать восхитительный нектар твоих разжиженных внутренностей, ты согласишься. Вот как ты отдашь мне свою душу. Повиновение без вопросов всем моим желаниям.

Значит, он ничем не отличался от любого другого мужчины. Контроль. Но он, по крайней мере, был честен. Я бы сменила отапливаемую клетку на древнюю. Но я получила бы свою месть. Я бы никогда не смогла в одиночку убить всех мужчин на моей вилле. А он мог. И как только он это сделает, я сбегу. Даже если этим побегом станет смерть.

— Я согласна, — сказала я без колебаний.

Он слегка отстранился.

— Ты либо очень смелая, либо очень глупая, либо жалко отчаявшаяся.

— Ты назвал мне свою цену, и я соглашаюсь. Чего еще ты можешь хотеть?

— Посмотри на меня, маленький человек. Посмотри на меня по-настоящему.

Я выдержала его взгляд, но пока я смотрела, под теми темными глазами, что удерживали меня, открылась еще одна пара глаз. Затем еще и еще одна. Несмотря на все мои усилия, я ахнула.

Новые глаза были меньше его человеческих, они россыпью черных драгоценных камней расположились вдоль того, что я принимала за тень под его скулами. Они моргнули, как обсидиановая рябь, отразившая эфирное свечение паутины. Каждый зрачок улавливал свет по-своему, создавая тревожное впечатление, что он смотрит на меня сразу с нескольких углов, изучая с расчетливым терпением хищника, у которого в запасе вся вечность.

Он усмехнулся:

— О, ты еще ничего не видела.

Его мантия отлетела назад с шепотом ткани о ночной воздух, и я увидела еще четыре руки, разворачивающиеся по бокам, словно какое-то ужасное цветение. Но они не были человеческими — черные и сегментированные, покрытые хитиновым панцирем, который блестел маслянистым переливом. Суставы издавали тихое пощелкивание при движении, каждый сегмент терся о следующий со звуком, в котором отдавалась смерть. Концы сужались в острия, способные пробить броню, и когда они сгибались, я замечала зазубренные края, которые могли бы содрать плоть с костей.

Дополнительные конечности двигались с собственным разумом, независимо от его человеческих рук, потянувшись ко мне деликатными, почти любопытными жестами, прежде чем отстраниться. Одна из них провела по моей щеке, и ее прикосновение оказалось на удивление нежным.

— Страшно? — В этом слове слышалось веселье, но под ним скрывалось нечто более голодное.

— Нет. — Ложь далась мне легче, чем дыхание. Я очень давно усвоила, что демонстрация страха лишь разжигает аппетит монстров, независимо от того, носят ли они человеческие лица или раскрывают свою истинную природу под луной.

Он покачал головой, и это движение пустило рябь по его дополнительным глазам.

— Все люди только и делают, что лгут.

Он отстранился, и я подумала, что, возможно, он смирился с моей демонстрацией храбрости, но тут вернулось это глубокое стрекотание — теперь более громкое, настойчивое. Казалось, оно исходило отовсюду сразу: из паутины наверху, от костей внизу, из самого воздуха между нами. Этот звук въедался в мои кости вибрацией, говорившей о голоде столь же древнем, как и сам лес.

Тени вокруг него начали смещаться и танцевать, и они не были отброшены никаким земным светом, а казалось, истекали из самого его существа. Его фигура вытянулась вверх, становясь выше, но это было неправильно — все было неправильно. Его человеческие ноги растворялись во тьме, заменяясь чем-то, что появлялось из теней, словно кошмар, рождающийся в реальности.

Огромный черный панцирь развернулся под ним, широкий как стол и разделенный, как броня, выкованная в глубинах какой-то адской кузницы. Из него появились восемь ног — настоящие паучьи лапы, каждая из которых была длиннее моего роста и покрыта таким же хитиновым панцирем. Они двигались отрывисто, и каждый шаг, несмотря на их очевидную силу, производил не больше звука, чем шепот.

Его торс остался узнаваемо человеческим по форме, но удлинился, растянувшись, словно глина в невидимых руках. Бледная кожа теперь была испещрена пятнами этого толстого черного хитина, создавая мозаику из человеческой плоти и брони насекомого.

Его руки — его человеческие руки — тоже начали меняться. Пальцы вытянулись, и суставы громко хрустнули, когда они растянулись за пределы любых человеческих пропорций. Длинные черные когти вылезли из кончиков пальцев со звуком кости, пронзающей плоть; изогнутые, как серпы, и дьявольски острые. Когда он сгибал их, они ловили свет и отбрасывали его жестокими полумесяцами.

Но именно его лицо завершило трансформацию во что-то поистине потустороннее. Та широкая ухмылка, которую я заметила раньше, теперь расколола его черты лица буквально пополам, а уголки рта вытянулись далеко за пределы того, куда могла дотянуться любая человеческая улыбка. Изнутри этой ужасающей пустоты появились две жвалы — ротовые органы насекомого, которые щелкали и терлись друг о друга со звуком кости, скрежещущей о кость. Они двигались независимо от его человеческого рта, создавая то адское стрекотание, пока они пробовали воздух, чувствуя вкус моего страха, несмотря на все мои попытки скрыть его.

Множество глаз на его лице теперь обрели идеальный смысл: они были частью зрительной системы, предназначенной для охоты. Они отслеживали мои малейшие движения, пока его жвалы продолжали свой гипнотический танец, и я поняла, что больше не смотрю на что-то, что хотя бы притворяется человеком.

Это был Ису в его истинной форме — древний, демонический и управляемый поглощающим его голодом.

Мое тело замерло, несмотря на то, что все инстинкты кричали мне бежать, бежать из этой рощи костей и серебряной паутины, вернуться к знакомым ужасам человеческой жестокости, лишь бы не сталкиваться с этим воплощением потустороннего голода. Меня удерживало не какое-то сверхъестественное принуждение, а простое понимание того, что если я сбегу, то рискну всем ради ничего.

Я получу свою месть, и ни один демон у меня ее не отнимет.

Я сама искала его. Я позвала его по имени.

И теперь, окруженная останками тех, кто приходил сюда до меня, я наконец-то поняла истинную цену сделки, которую так отчаянно пыталась заключить.

Роща затаила дыхание, когда Ису двинулся надо мной, и восемь лап с легкостью несли его. Светящаяся паутина наверху пульсировала в такт его движениям, словно все это пространство подчинялось его воле.

— Последний шанс, маленький человек, — сказал он, и его голос тоже изменился — теперь в нем наслаивались обертоны, которых не могло существовать в одной глотке. Жвалы щелкали, расставляя знаки препинания в его словах. — Беги обратно в свои натопленные залы. Скажи им, что не нашла ничего, кроме теней и старых костей.

Одна из его паучьих лап поднялась и убрала волосы с моего лица. В её остром кончике я увидела свое собственное перепуганное отражение, размноженное на его полированной поверхности.

— Они причинят тебе боль за неудачу, — продолжил он, кружа вокруг меня; его массивная фигура двигалась с невозможной тишиной. — Но их боль известна, измерима. То, что предлагаю я… — Стрекотание стало громче, голоднее. — Тому, что предлагаю я, нет человеческих слов.

Я вскинула подбородок, встречаясь с этими многочисленными глазами с храбростью, которой не чувствовала, опираясь вместо нее на тот огонь, который жаждал увидеть, как все сгорит дотла.

— Я пришла сюда не для того, чтобы сбежать.

— Нет? — Все восемь глаз поочередно моргнули на его преобразившемся лице. — Тогда за чем же ты пришла?

Прежде чем я успела ответить, он пошевелился. Одно мгновение он кружил вокруг меня, как кот вокруг мыши, а в следующее его человеческие руки уже схватили меня за плечи, пока паучьи придатки оплетали мое тело, отрывая от земли с такой же легкостью, с какой ребенок поднимает куклу. Эти нечеловеческие конечности были на удивление холодными для моей кожи, твердыми и гладкими, как полированный камень.

Он поднял меня вровень со своим лицом, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать что-то сладкое и разлагающееся в его дыхании — словно цветы, гниющие в летней жаре. Его жвалы широко раздвинулись, обнажив скрывающийся за ними человеческий рот, и на мгновение я увидела ряды зубов, которые не принадлежали ни человеку, ни пауку.

— Я чувствую вкус твоей боли, — прошептал он, и одна из жвал коснулась моей щеки с ужасающей нежностью. — Годы боли, впитавшиеся в самые твои кости. Такое изысканное страдание. Такое тщательно взращенное отчаяние. — Его хватка усилилась, паучьи лапы перестроились, чтобы держать меня надежнее. — Но также… нечто большее. — Он замолчал, его жвалы проверяли мою кожу, пробуя меня на вкус. Ужасно легкое ощущение от того, как они скользили по моей коже, было мучительным, но он лишь наблюдал за мной без какой-либо реакции.

— Но, возможно, я просто сожру тебя. Прошло так много времени с тех пор, как что-то настолько восхитительное забредало в мою паутину. А я так сильно голоден. — Он хотел, чтобы я умоляла, чтобы извивалась в его хватке.

Предупреждения моей матери эхом раздались в моей голове: спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне. Я так и сделаю, и я больше никогда не буду умолять.

— Сделай это, — выдохнула я, удивляясь твердости собственного голоса. — Что бы ты ни собирался сделать, делай. Я устала ждать очередного ужаса. Но пообещай мне, что уничтожишь их.

В выражении его лица что-то изменилось: мелькнуло нечто, похожее на удивление — или это было одобрение? Затем он запрокинул голову, жвалы разошлись невероятно широко, и у их основания я увидела блестящие мешочки, набухшие от яда, который ловил свет паутины, как жидкий лунный камень.

— Как пожелаешь, маленький человек.

Удар был стремительным. Его клыки пронзили мягкую плоть там, где шея переходит в плечо — две точки агонии, по сравнению с которыми аккуратная работа ножом Гая показалась бы нежными поцелуями. Но боль длилась лишь один удар сердца, прежде чем яд начал свое действие.

По моим венам пробежал огонь, но это был холодный огонь — он обжигал и замораживал одновременно. Мое зрение раскололось на призматические осколки, и каждый из них показывал иную версию реальности. В одном я видела себя такой, какой меня, должно быть, видел Ису: маленьким, сломанным существом, источающим боль, словно духи. В другом я мельком увидела нечто иное — нечто с чешуей под кожей и голодом в животе.

Яд проник глубже, и вместе с ним пришли видения, которые были не моими. Древние леса расползались по земле, как зеленый пожар. Каменные круги возвышались под звездами, носившими другие имена. Кровь проливалась на алтарях, в то время как тринадцать голосов пели на языках, которые эхом отдавались в сердцах дремучего леса. Глубоко внутри меня начало разворачиваться нечто темное и голодное. И сквозь все это ощущалось присутствие: оно наблюдало, ждало, сплетая свою месть сквозь века.

Мое тело забилось в судорогах в его хватке, мышцы свело, когда яд переписывал что-то фундаментальное в моей плоти. Я попыталась закричать, но то, что вырвалось наружу, было звуком, которого я никогда прежде не издавала — долгим, резким шипением.

Он застрекотал — возможно, это был смех.

— Такая сила для кого-то столь маленького.

Мир накренился, цвета перетекли в невозможные спектры. Я почувствовала, как мое сознание распадается на фрагменты, и последнее, что я отчетливо увидела — это его лицо надо мной, клыки, с которых все еще капал яд, и выражение ужасающего удовлетворения на нем.

— А теперь спи, маленький человек, — проворковал он, пока тьма устремлялась ко мне, чтобы забрать меня. — Не могу дождаться, когда сожру тебя.