Глава 3

Флавия

Я проснулась в ранние утренние часы; моё лицо прилипло к плиточному полу из-за вина и засохшей крови. Этим вечером они много пили и быстро заскучали, оставив меня в состоянии диссоциации задолго до того, как зашла луна.

Маркус и остальные выдохлись рано, но Гай задержался. Новые порезы на моих руках саднили, но после того как я перестала реагировать, он утащил одну из новых рабынь к себе в комнату. Я всё ещё слышала вдалеке её тихий плач.

Я с трудом поднялась на дрожащих ногах и доковыляла до ближайшего окна, распахнув ставни.

Ужасная жара в комнате была прорезана ледяным ночным воздухом, и я посмотрела на полную луну, которая теперь висела прямо над верхушками деревьев. Она была красной. Кровавая луна на Самайн была знаком того, что духи жаждут крови.

Холодный воздух впивался в мои раны, но я была ему рада. Боль означала, что я всё ещё жива, всё ещё способна делать выбор. Кровавая луна тяжело висела над лесом, окрашивая всё в оттенки ржавчины и тени. Когда урожайная луна кровоточит, старые тропы открываются тем, кто осмелится по ним пройти.

Я не взяла с собой ничего, кроме одежды, что была на мне. Из этого путешествия не будет возврата. Но я сбегу. Моя смерть будет принадлежать только мне. Мои босые ноги беззвучно скользили по полу; годы попыток оставаться незаметной научили меня двигаться по этим коридорам подобно дыму.

Восточные ворота виллы охранялись, но стражники изрядно напились, празднуя Самайн на римский манер — с вином и костями, а не с тем должным почтением, которого требовала эта ночь. Я проскользнула мимо них, словно призрак, спрятав свои светлые волосы под украденным плащом.

Озеро раскинулось передо мной, его поверхность превратилась в расплавленную медь под пристальным взглядом кровавой луны. На этот раз я не стала задерживаться на его берегу. Зов исходил из глубины, из самого древнего сердца леса, куда боялись заходить римские дороги. Я обогнула кромку воды, следуя по звериным тропам и прячась в тенях.

Полоса деревьев нависла над головой, но когда я подошла ближе, что-то изменилось. Там — между двумя массивными дубами — зиял просвет, которого не должно было быть. Тьма там была иной, более древней, она дышала в собственном ритме. И на её пороге я увидела их: путевые камни.

Три стоячих камня, каждый не выше моего колена, отполированные до гладкости веками ветров и дождей. Но вырезанные на них символы всё ещё чётко виднелись в свете кровавой луны — спирали, змеи и восьминогие фигуры, которые, казалось, танцевали в лунном свете.

Старые тропы помнят тех, кто помнит их, — шептала мама. — Кровь взывает к крови, голод — к голоду.

Между камнями земля в лесу была другой. В то время как везде всё было усыпано опавшими листьями и зарослями, здесь пролегала тропа из плотно утрамбованной земли, стёртая до гладкости паломниками, отправившимися в обречённый путь. Как давно кто-то в последний раз шёл по этой тропе, направляясь прямо к своей погибели?

Я опустилась на колени у порога, мои раны пели от боли, и положила дрожащую руку на центральный камень. Вырезанный паук словно пульсировал под моей ладонью, и на мгновение я могла бы поклясться, что почувствовала, как он шевелится — его восемь ног перебирали в знак приветствия… или предупреждения.

Затем поднялся ветер, и деревья застонали и закачались, их ветви образовали теневой туннель над скрытой тропой.

Позади себя я услышала отдалённые звуки виллы: взрыв смеха, грохот чего-то бьющегося, приглушённые рыдания служанки, разносящиеся в ночном воздухе. Впереди лежала лишь тьма и обещание чего-то худшего, чем смерть.

Или, возможно, чего-то лучшего, чем то медленное умирание, которое я терпела так долго.

Я поднялась на нетвёрдых ногах, плотнее закуталась в плащ и шагнула между камнями на древнюю тропу. В тот миг, когда мои ноги коснулись этой странно тёплой земли, звуки римского мира утихли, словно поглощённые толстой шерстью. Теперь остался только лес, только свет кровавой луны, пробивающийся сквозь ветви, которые, казалось, тянулись ко мне цепкими пальцами.

Тропа извивалась во тьму, словно змея, теряющаяся в высокой траве. Каждый поворот был скрыт деревьями перед ним, и та часть моего разума, которая всегда искала опасность, кричала. Моё тело знало: я больше не Флавия. Я была добычей.

Лес был шумным, опавшая листва шуршала от звука тысяч маленьких лапок. Всевозможные существа наблюдали за мной из темноты, и я чувствовала на себе давление тысяч крошечных светящихся глаз.

Какая же ты глупая, — казалось, говорили они. — Поверни назад, пока ещё можешь.

Лунный свет затвердевал, превращаясь в серебряные нити, и вёл меня вперёд. Вёл меня к моей погибели — и моему спасению.

Они петляли всё глубже, мимо деревьев, чьи стволы были шире стен виллы; их кора была испещрена символами, которых я не понимала, но мне и не нужно было знать их значение, чтобы осознать их силу: спирали и узлы говорили о древней магии, более дикой, чем эти леса.

Между деревьями танцевали маленькие огоньки. Блуждающие огни, зазывающие меня глубже. Это были древние магические духи, и я находила в них утешение. Неужели они вышли, чтобы проводить меня до конца моего пути? Моё сердцебиение замедлилось, и паника, поднимавшаяся в груди, утихла. Магия народа моей матери была повсюду вокруг меня. Небольшое утешение, но всё же это было утешение.

Я пошла по светящемуся следу, и землю в лесу стали усыпать белые цветы. В бледном лунном свете я не могла их распознать. Они сверкали в серебряном свете луны, а их нежные лепестки были разбросаны, словно подношения. Я осторожно ступала между ними, не желая тревожить их хрупкую красоту.

Огоньки подтанцовывали ближе, лавируя между деревьями. Очарованная золотистым свечением, я потянулась к одному из них, и мои пальцы задели что-то невидимое. Что-то тонкое и липкое потянуло меня за руку.

Я отдёрнула руку, но ещё больше нитей зацепилось за мою руку, за плечо. Танцующие огоньки оказались вовсе не блуждающими духами — это были светлячки, десятки светлячков, попавших в настолько тонкие нити, что они были почти невидимы. Их попытки вырваться заставляли их мерцать и танцевать, создавая иллюзию путеводных духов.

Белые цветы под моими ногами хрустнули как-то неправильно. Слишком твёрдые для лепестков. Я опустила взгляд, и мой желудок свело: это были не цветы, а кости, мелкие кости, разбросанные и выбеленные временем. Кости птиц, кости грызунов — всех тех, кто когда-то угодил в эту ловушку. Точно так же, как и я.

Я попыталась отступить, но новые нити опутали меня: вплелись в волосы, обхватили талию, спутали ноги. Серебряный лунный свет не был красивой тенью. Он освещал паутину, настолько огромную, что она заполняла собой пространство между деревьями, и настолько идеально сплетённую, что казалась лишь игрой света, пока ты уже не оказывался в ловушке.

Я забилась, разрывая шёлк с отчаянной силой. Нити оказались прочнее, чем выглядели, но они поддавались под моими судорожными рывками. Вокруг меня освобождённо падали светлячки, их свет мерк по мере того, как они улетали. Ещё больше паутины ловило меня, даже пока я её уничтожала, и с нарастающим ужасом я осознала, что продвигаюсь вглубь, а не убегаю.

Внезапно земля ушла из-под ног.

Я провалилась сквозь завесу паутины в открытое пространство, тяжело приземлившись на землю, густо устланную костями — теперь уже не мелкими, а человеческими, некоторые из которых всё ещё были замотаны в лохмотья ткани. От удара из лёгких выбило воздух, и я лежала среди мертвецов, хватая ртом воздух и глядя на купол из серебряного шёлка, заслоняющий звёзды.

Паутина наверху была шедевром хищного искусства. Нити толщиной с верёвку образовывали основную структуру, в то время как более тонкие пряди переплетались между ними в геометрические узоры, граничащие с художественными. И в этом смертоносном шедевре были пойманы коконы из обёрнутого шёлка. Одни маленькие, другие размером с кабана, а некоторые… некоторые имели очень чёткие очертания человеческого тела. Десятки таких жертв висели у меня над головой; паутина всё ещё пела от вибраций моего падения, а откуда-то из теней донёсся звук, похожий на смех — или это был просто ветер, гуляющий сквозь старые пустые кости.

Я нашла место своего назначения, хотя и не так, как намеревалась. Роща охотника поймала свою новую добычу.

Я стояла в центре этой ужасающей красоты, окружённая останками тех, кто приходил сюда до меня, и чувствовала тяжесть древних глаз на своей коже. Я с кристальной ясностью понимала, что меня привели сюда так же верно, как любую муху, влекомую к своей гибели.

Но я не была жертвой против своей воли. Я пришла в поисках этого места, в поисках его. И когда тени между деревьями начали смещаться и сливаться в нечто, что могло быть фигурой, я вздёрнула подбородок и произнесла имя, которое моя мать шептала на древнем языке.

— Ису.

Паутина наверху задрожала в ответ, и из темноты донёсся всё тот же звук, но теперь это был явный низкий, полный веселья смешок.

Он сопровождался суетой тысяч членистых лапок, и лесная подстилка вокруг меня заходила волнами: все пауки спешили прочь от надвигающейся на меня темноты.

— Какая же добыча забрела в мою паутину сегодня ночью? — из пространства между деревьями передо мной разнёсся низкий голос, такой глубокий, что я почувствовала его своими костями.

— Я пришла заключить с тобой сделку, Пожиратель.

Тьма между древними дубами пришла в движение, и он появился из этой первобытной тени.

Пауки, устилавшие усеянную костями землю, продолжали расступаться перед ним, словно подданные перед своим государем. Некоторые были размером с обеденную тарелку, другие — не больше монеты, но все они разбегались с одинаковым поспешным благоговением.

Когда он наконец шагнул в призрачный свет рощи, я поняла, почему истории моей матери всегда заканчивались предупреждениями.

Пожиратель был выше любого мужчины, его широкая фигура наводила на мысль не просто о мышцах, а о чём-то более плотном, более существенном, чем положено смертной плоти. Его кожа имела сероватую бледность глубоких пещерных грибов — тех вещей, что росли в местах, где о солнечном свете ходили лишь слухи. Но мой взгляд привлекли отметины — чёрные узоры, которые расползались по его обнажённой плоти, словно живые существа: органические завитки и спирали, которые, казалось, смещались, когда я не смотрела на них прямо. Это были не татуировки или шрамы, а нечто неотделимое от его естества, как если бы сама тьма пустила корни под его кожей и расцвела в эти ужасающие рисунки.

Его лицо, возможно, когда-то было красивым, в том смысле, в каком древние боги обладали жестокой красотой. Острые скулы отбрасывали тени, которые казались слишком глубокими для доступного освещения, а в его челюсти читалась глубокая угловатая суровость. Но его рот был слишком широким, уголки заходили чуть дальше, чем могла бы позволить человеческая анатомия, придавая любому выражению лица маниакальный оттенок, от которого мой желудок сжимался в тревоге.

Тёмная мантия, накинутая на его плечи, свисала с неестественной неподвижностью, несмотря на ночной ветерок, шевелящий листья наверху, и что-то в её складках наводило на мысль, что она скрывает больше, чем показывает. То, как она собиралась под странными углами, едва заметное движение под её складками, не совпадающее с его видимыми движениями — мой разум отшатывался от мыслей о том, что ещё она могла скрывать.

Он уселся на древний пень, который природа превратила во что-то напоминающее трон; дерево было настолько старым, что приобрело свойства камня. Лёгкость, с которой он занял его, то, как его присутствие, казалось, превратило мёртвое дерево в средоточие власти, говорили о веках господства. Его толстые ноги были скрещены с небрежной элегантностью, но даже в состоянии покоя он излучал скрытый потенциал хищника, который просто предпочитал пока не нападать.

И всё же именно глаза по-настоящему выдавали его сущность. В свечении его паутины они казались почти полностью чёрными, но когда он склонил голову, чтобы изучить меня, я уловила проблески чего-то худшего — зрачки, которые отражали свет, как у кошки, с такими же вертикальными разрезами. Когда он моргал, это происходило не совсем синхронно, как если бы несколько пар глаз делили одни и те же глазницы, по очереди наблюдая за миром из-за этого почти человеческого лица.

— Сделку. — В его голосе, когда он заговорил снова, звучали обертоны, которые резонировали в моей грудной клетке. — Какая освежающая прямота. Большинство из тех, кто находит сюда дорогу, лишь кричат или умоляют. Скажи мне, маленький человек, чего же ты от меня хочешь?

Он посмотрел на меня сверху вниз, подперев подбородок рукой; его лицо раскололось в этой слишком широкой ухмылке.

— Мести.

Эти неестественные глаза оглядели меня.

— Мести? Как по-человечески. И кто же обидел тебя так сильно, что ты решила найти меня?

Мои кулаки сжались по бокам.

— Мой муж и его люди.

— Ах, да. Мне показалось, что от тебя пахнет этими римскими глупцами. Значит, миленький маленький человек замужем за жестоким зверем. — Он замер так неестественно неподвижно, словно паук, ожидающий, когда я угожу в его ловушку. — И ты жаждешь моей помощи в чём? В том, чтобы убить их всех?

— Да. — Я не разрывала с ним зрительный контакт, несмотря на то, какими неправильными были эти чёрные глаза.

— Ты приходишь сюда просить об одолжении, но у тебя нет с собой ни кошелька, ни сокровищ. Интересно… что же ты намерена мне предложить в обмен?

Разрезавшая его лицо ухмылка подсказала мне, что он знал о моих намерениях, но хотел, чтобы я унижалась, произнося это вслух. Хорошо, я сыграю в его игру. Любой мой стыд был выжжен моим мужем давным-давно.

— Я предлагаю себя. Я предлагаю себя в качестве твоей невесты.