Глава 40

— Эй! — прогремел голос у нас за спиной.

Мы развернулись мгновенно, в одном и том же порыве шока, словно нас дёрнули за одну и ту же пару нитей. Быстро. Недостаточно быстро. Коренастый стражник, появившийся из камеры в пяти шагах от нас, уже снова раскрыл рот, щурясь на нас мелкими, злыми глазками, отмечая ядовитый блеск на нашей одежде, маслянистую пыль на наших лицах, коридор, из которого мы только что вышли.

— Да откуда вы, чёрт возьми, двое…

Дурлейн рванулся вперёд.

Они вместе врезались в тёмную каменную стену ещё до того, как оборвался этот рявкнутый вопрос, он и стражник, который был всего на дюйм ниже и вдвое шире, но далеко не столь свиреп. Удар выбил из другого человека сиплый стон. В тот же миг Дурлейн резко дёрнул; сустав болезненно хрустнул, и стражник, без сомнения, снова закричал бы, если бы не покрытая слизью перчатка, прижатая к его рту.

Слишком близко раздался другой голос:

— Кадор? Всё в порядке?

Глаза стражника вылезли из орбит на покрасневшем лице.

— Всё в порядке, — крикнул в ответ Дурлейн, громче, чем я когда-либо слышала его, и его голос был безупречной копией той грубой переклички, что прозвучала за нашей спиной мгновение назад. — Это снова чёртовы крысы.

— Да чтоб вас, — проворчал другой голос, и тяжёлые шаги удалились за поворот. Кадор издал отчаянный, тянущийся звук в ладонь Дурлейна. Я решила, что пора перестать быть бесполезной, огляделась и нашла дверь, которая не была заперта и забаррикадирована. Камера за ней оказалась пустой, как выяснилось, когда я дёрнула её и распахнула.

Дурлейн не убрал руку с лица стражника, когда без лишних церемоний втолкнул их обоих в сырое помещение, бросив мне приглушённую просьбу закрыть за ними дверь. Лишь когда я это сделала, в его свободной руке вспыхнул огонь, освещая глаза Кадора, распахнутые, как блюдца, и его широкую, тяжело вздымающуюся грудь. Он перестал вырываться. Но стоило Дурлейну ослабить хватку хотя бы на долю, как тот втянул воздух, явно собираясь снова закричать.

— Я бы очень не советовал этого делать, — сказал ему Дурлейн обманчиво мягко, пальцы снова сжимая чисто выбритую челюсть мужчины. Пламя в другой его руке вспыхнуло, как немое предупреждение. — Мне сообщили, что это крайне неприятно, когда у тебя выжигают голосовые связки.

Стражник замер.

— Может, нам просто убить его? — спросила я, нахмурившись. — Полагаю, ты не собираешься тащить его с собой, а если мы оставим его здесь, он только доставит нам проблемы.

— Он может стоить этих проблем. — Дурлейн чуть наклонил голову, хотя стоял за более широким мужчиной, его худое плечо было натянуто, как железная цепь, вокруг этих массивных плеч. — Просто из любопытства, Кадор, ты случайно не сталкивался в этих подземельях в последнее время с какими-нибудь девятнадцатилетними огнерождёнными девушками?

Невероятно, но глаза мужчины расширились ещё больше.

— Думаю, сталкивался, — вставила я, опираясь плечом о влажную стену. Эваз свободно лежала у меня в руке, на всякий случай.

— Что ж, это было бы полезно. — Голос Дурлейна звучал приятно, в той самой опасной манере, словно сладкая улыбка, обнажающая зубы. — Настолько полезно, что я, возможно, даже почувствую склонность не обугливать ничьи голосовые связки. Допустим, я уберу руку, и мы немного поговорим, никто не кричит, никто не умирает. Думаешь, у нас это получится, Кадор?

Кадор слегка поморщился, услышав своё имя, но торопливо кивнул, затем судорожно втянул воздух, когда рука с его лица исчезла. Запястье, которым он тёр рот, двигалось лихорадочно, стирая мерзкий налёт, оставшийся от той тёмной перчатки.

— Скажи мне, — тихо произнёс Дурлейн, обходя широкую фигуру мужчины, всё так же удерживая пламя в ладони. — Девушка?

— Та… та, с тёмными волосами? — заикаясь, выдавил Кадор, отступая к ближайшей стене, его маленькие тёмные глазки метались между нами. — Та, что заставила Второго генерала плакать?

Повисла пульсирующая тишина.

Затем Дурлейн резко сказал:

— Она что сделала?

— Она… Второй генерал короля. Лорд Бертелам. — Он сделал паузу, снова вытирая рот, затем вздрогнул, увидев выражение лица Дурлейна, и поспешно добавил:

— Слушайте, я не знаю, что там было сказано, ясно? Старик пошёл поговорить с ней и вернулся в слезах, рыдая про свою мёртвую внучку и чёрт знает что ещё. Поэтому они…

Он внезапно замолчал.

Пламя вспыхнуло белым. Дурлейн прорычал:

— Поэтому они — что?

— Слушайте, — забормотал Кадор, отшатнувшись ещё на шаг назад и врезавшись в стену с лязгом кольчуги о камень. — Кто вы такие? Вы вошли через Врата Пасти? Если вас не прислал король, я не могу просто…

— К чёрту короля. — Голос Дурлейна начал рваться по краям, пламя в его руке бешено плясало. — Ты будешь говорить, или я заставлю тебя говорить. Где она?

— Он убьёт меня, — задыхаясь, выговорил Кадор. Его взгляд был диким, прикованным к огню; пот выступил на лбу, влажно поблёскивая в его свете. — Если он узнает, что я с вами говорил, он сделает со мной хуже, чем всё, что вы могли бы сделать, так что…

— Ты, возможно, недооцениваешь нашу изобретательность, — сказала я, потому что Дурлейн выглядел так, будто собирался прямо сейчас сжечь кожу на руке этого человека, а нам совершенно не нужно было привлекать внимание приступом мучительных криков. — В то время как король может никогда и не узнать.

Он резко обернулся ко мне, страх на мгновение уступил место презрению, слишком хорошо мне знакомому.

— И что ты об этом знаешь, сука?

Вот как.

За годы службы у Аранка я сталкивалась с двумя видами ненависти. Некоторые мои жертвы ненавидели меня, потому что я прижимала нож к их горлу; другие, потому что я была женщиной, прижимающей нож к их горлу. Первое я считала вполне понятным. Второе…

Они недооценивали меня.

И в конце концов всегда ломались легче.

О, чёрт. Я слишком хорошо знала, как заставить этого сломаться за считаные минуты, если это вообще заняло бы столько времени. Ещё один раз… Разве не было бы хуже не воспользоваться тем, что я умею, когда на кону наши жизни?

— Дур? — сказала я, не отводя взгляда от покрасневшего лица мужчины.

Он не шевельнулся на краю моего поля зрения, высокий, тёмный в свете пламени. Его голос был натянут от злости или раздражения, когда он сказал:

— Я начинаю думать, что он всё-таки не стоит этих хлопот.

— Нет. Чтобы заставить его заговорить, потребуется слишком много времени. — Я быстро бросила взгляд на закрытую дверь и приняла решение за одно биение сердца.

— Ты не возражаешь, если я нарушу обещание?

Огонь замер.

Кадор теперь изо всех сил пытался буквально вдавиться в стену, его взгляд метался между нами, но подбородок был упрямо задран, выражение, которое я уже видела раньше. Это было лицо человека, который воображал себя храбрее, чем был на самом деле и, прежде всего, человека, которому не хватало воображения, чтобы понять, насколько сильно ему следовало бы бояться.

И всё же. Он знал методы Лескерона, и он не так-то легко примет, что у него есть варианты хуже… что, похоже, было тем же выводом, к которому пришёл Дурлейн в этот застывший миг.

— Последний шанс, — сказал он вспотевшему стражнику. Он более или менее вновь овладел собой, хотя под поверхностью оставалась такая напряжённость, что ещё одно лишнее движение могло закончиться тлеющим трупом у его ног. — Скажи мне, где найти мою сестру, и я запру тебя здесь, чтобы твои товарищи нашли тебя. Держи рот на замке, и моя спутница займётся допросом.

Кадор пронзительно фыркнул.

— Если ты думаешь, что я скажу ей…

— О, заткнись уже, — перебил Дурлейн с усталой ядовитостью. Мышца дёрнулась у него на челюсти, когда он встретился со мной взглядом. — Только за закрытыми дверями, Трага. Пожалуйста.

— Обещаю, — сказала я и подняла руки.

Наудиз. Ансуз. Недостаток, звук.

Я делала это так много раз раньше.

Я знала точное выражение, в которое расширятся глаза Кадора знала формы, которые примут его губы. Я знала, как его дыхание собьётся, когда голос не выйдет, знала его следующую беззвучную попытку закричать, знала неизбежный ужас, взрывающийся на его лице, когда осознание, наконец, приходит… Это не было скучно — наблюдать, как разворачивается эта игра. Я слишком сильно ненавидела её, чтобы это могло быть скучно.

Но, чёрт возьми, это было старо.

Старо и неизменно эффективно.

— Так-то лучше, — сказала я, слыша бесстрастную плоскость собственного голоса, чувствуя, как из меня уходит всякое чувство. Эмоции были роскошью, которую я не могла себе позволить, пока мои пальцы двигались, выстраивая узоры, которые я могла и действительно ощущать во снах. Райдо, манназ, лагуз, иса. Перемена, тело, вода, лёд, и вот он, знакомый треск, знакомый беззвучный вой, с которым Кадор скорчился, обхватывая предплечье, пока кровь под его кожей начинала затвердевать в тонкие красные кристаллы.

Так просто. Так изящно.

Так мучительно больно.

— Ты понимаешь, кто я такая, не так ли? — Это было самое близкое, к чему я когда-либо могла подвести себя, чтобы произнести очевидное вслух. Но это сработало, искажённое лицо Кадора было лицом, которое я видела бесчисленное количество раз, побелевшим от страха и шока. — Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

Мне не нужен был звук, чтобы знать, какой всхлип он издал.

На краю моего зрения Дурлейн не двигался, его лицо оставалось нечитаемым в тени.

Я снова подняла руки, и широкоплечий стражник дёрнулся прочь от меня на дрожащих коленях, в глазах бессмысленный ужас; он прижимал руку к груди, покрытой кольчугой, даже когда его ноги подогнулись и он рухнул на пол. Даже не доля той боли, которую мог бы причинить Дурлейн, и всё же он уже ломался… потому что они все привыкли к известной опасности магии огнерождённых, тогда как я была чудовищем под их кроватями. Кошмаром, таящимся в тенях. Существом невыразимого зла, которому их учили ненавидеть и бояться всю жизнь, и, чёрт, если узурпаторы-короли Сейдринна должны были сделать из меня чудовище, я могла хотя бы использовать это.

Я могла обратить это против них.

— Давай проясним. — Я снова вывела знаки наудиз и ансуз, просто чтобы убедиться, что заклинание держится, а затем более длинную последовательность, включающую беркану и инг. Рождение и земля. Росток прорвался сквозь кожу его предплечья, быстро превращаясь в цепляющуюся лозу, на которую я смотрела с пугающим безразличием. — Мы можем закончить это быстро. Ты говоришь мне то, что мне нужно знать, и я убью тебя без дальнейших неприятностей. Либо ты не говоришь, и тогда ты будешь умирать очень, очень долго. Есть предпочтения?

Теперь он рыдал на полу, сломанный, жалкий человек, шарахаясь от меня, даже когда лозы прорывались из другой его руки, из шеи, из плеча. И, конечно, я не должна была его жалеть. Он был слугой Лескерона Гарно; он был человеком, который презирал женщин. Я скорее стала бы жевать гвозди, чем оказаться с ним наедине в тёмном переулке. Но он также умирал, дрожал от страха, совершенно один в сырой, тёмной камере, и даже сквозь оцепенение моего работающего разума я знала: очень немногие в этом мире заслуживают такой участи.

Я сделала это быстро.

Это было меньшее, что я могла для него сделать.

— Я позволю тебе говорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Никакого времени для слабости, злые ведьмы не выглядят сожалеющими. — Убедись, что твои слова те, которые мне нужно услышать. Где девушка?

Гебо, ансуз.

Рваный, всхлипывающий выдох задрожал в камере. Но даже если его голос вернулся, стражник, казалось, утратил способность к связной речи, лишь тихо плача, согнувшись над своей рукой, по которой расползались лозы и трещины красного льда.

— Кадор. — Наудиз, манназ, хагалаз — короткое вмешательство, чтобы притупить боль. — Девушка. В какой она камере?

— Не… Не… — Он выдавливал слова между хриплыми вдохами. — Она… больше… не… здесь.

— Что? — резко бросил Дурлейн.

Я жестом велела ему отступить — небрежным, резким жестом, но он напрягся, затем отступил, пока я снова повернулась к стражнику.

— Где она, Кадор?

— Наверху, — выдохнул он. — Бертелам сказал, что ей нужно место получше. Не холодно. Не сыро. Поэтому они увели её… они увели её…

Мы стояли неподвижно, Дурлейн и я. Смотрели на него в оцепенелом, общем молчании. Ждали, пока умирающий человек соберёт остатки своего умирающего дыхания.

— Королевское крыло, — протянул Кадор, жалобно. — Она в королевском крыле. Просто… пожалуйста. Пожалуйста.

Эту мольбу я тоже знала.

Я убила его лёгким движением пальцев.

Воспоминания были отвратительнее, чем ядовитый туман.

Я едва замечала акул, Пасть, грязь и пот, собирающиеся на моей коже, пока мы в мрачном молчании возвращались во дворец. Вина и тошнота накрывали сильнее, чем за все последние годы, будто я снова стала той семнадцатилетней девчонкой, впервые убивающей человека, взгляд в глазах Кадора прилипал к слоям меня, до которых не могли добраться даже испарения.

Я же сбежала, чёрт возьми.

Я оставила ту жизнь, так, так старалась забыть всё о ведьминской пташке Аранка и обо всём, что она сделала с этим миром… и вот она вернулась. Теперь я показала это чудовище под своей кожей и Дурлейну тоже, и я не совсем понимала, как он всё ещё может смотреть на меня, а он смотрел. Каждую вторую секунду, и мне хотелось, чтобы он, чёрт возьми, перестал.

Мы оба молчали, когда дошли до маленькой двери.

Только когда мы проскользнули внутрь, покрытые невыразимой мерзостью, Дурлейн сказал:

— Здесь за углом есть ванная.

Ну конечно, он заметил, где тут, чёрт побери, за углом ванные. Я поплелась за ним, захлёбываясь злостью, которую не могла до конца понять, почему я не могла быть полезной вот так, строить планы, находить укрытия? Почему я должна была двигаться по миру так, как двигалась вся из ножей и магии, способной становиться настолько уродливой, убивая людей, слишком сломанных, чтобы даже умолять о пощаде?

Ванная оказалась слишком роскошной и просторной для места, предназначенного всего лишь для того, чтобы справить нужду, и каким-то образом это делало всё только хуже.

Дурлейн запер за нами дверь, наполнил раковину горячей водой, вытащил стопку полотенец из какого-то небольшого шкафа. Затем сказал:

— Иди сюда, Трага.

Я повернулась механически, не понимая, что он собирается сделать, пока грубая, влажная ткань твёрдо не провела по моей щеке, унося с собой маслянистый налёт внешнего воздуха. Дурлейн Аверре умывает меня. Я судорожно вдохнула, и это больше походило на всхлип.

— Всё в порядке, — тихо сказал он, вытирая мой лоб, другую щёку. — Обещаю, всё в порядке.

Ничего не было в порядке.

— Я… мне жаль, что тебе пришлось это видеть. — Вот так. Грамматика, Трага. Целое, чёртово предложение, даже если мой голос звучал высоко и пискляво и совсем не был похож на мой. — Это, должно быть, было для тебя очень неприятно, я не хотела…

Полотенце замерло.

— Для меня.

— Ну. — Я шмыгнула носом и почувствовала запах серы. — Тебя ведь однажды замучили до смерти.

Похоже, он на мгновение это обдумал.

Затем вздохнул и продолжил оттирать меня: лицо, шею, потом руки, волосы, мою испорченную одежду. Вода в раковине стала цвета желчи, когда он закончил; он вытащил пробку, снова открыл кран и швырнул полотенце в самый дальний угол тёмной, сверкающей комнаты.

— Ты ведь понимаешь, что это для меня не новость? — наконец сказал он, смачивая второе полотенце, чтобы вымыть собственное лицо, искажённое рунами. — Я с самого начала знал, что Аранк заставлял тебя передавать его послания. Мне следует удивляться тому, что ты так же хороша в этом, как и во всём остальном, что ты делаешь?

Но он не знал.

Чёрт. Он правда не знал, и он вымыл меня, и почему, почему я просто не рассказала ему всё о своём времени в дворe Эстиэн с самого начала?

— Дур…

Он, должно быть, что-то увидел в моём лице; тень скользнула по его чужому облику, пока он начал счищать слизь со своих рогов.

— Как бы мне ни было неприятно это спрашивать, может подождать? У нас всё ещё катастрофически мало времени.

Чёрт. Так и было.

Я позволила спине обмякнуть у стены, опустилась на корточки и пробормотала:

— Может подождать. Что мы делаем?

— Зависит от обстоятельств. — Он отмывал манжеты на своём рукаве с аккуратной, выверенной точностью. — Наш первый вариант на сегодня: закончить и уйти, разумеется. Ты, как и прежде, на это не подписывалась.

— Да пошёл ты, — сказала я онемевшим голосом. — Ты только что умыл мне лицо, ты, чёртов самопожертвенный идиот. Я никуда не уйду. У тебя есть план?

Даже сквозь искажение моей магии выражение на его лице было мучительно знакомым искра раздражённого веселья, пробивающаяся сквозь натянутость перерастянутых нервов.

— Возможно, нам придётся навестить тётю Тионну.

Я моргнула.

Он не стал объяснять, взял ещё одно полотенце и опустился на колено, приводя свои сапоги в более-менее приличный вид.

— У тебя правда есть… О. Сестра твоей матери? — Я замолчала, ожидая ответа, и получила лишь кивок. — Чёрт. Почему мы не попросили её о помощи с самого начала, если это, оказывается, вариант?

— Мы не будем просить её о помощи, — ровно сказал он, поднимаясь и окидывая взглядом свой частично приведённый в порядок вид. — Она рабски предана Лескерону и ненавидит меня со страстью. Видишь ли, я убил её любимую сестру.

— Ты… Что? — Мой голос ударился о низкий потолок. — Да твою ж… Она тебе это сказала…

— Не беспокойся об этом. — Он не смотрел на меня, когда говорил. — Это было давно.

— О, значит, она сказала тебе это, когда ты был ребёнком? — взвизгнула я. — Да, это, конечно, делает всё лучше. Ты этого не делал, Дур. Ты, чёрт возьми, не делал, и…

Он закрыл глаз, и по его лицу скользнуло выражение, почти похожее на боль.

— Можем мы пока оставить это?

Я резко захлопнула рот.

— Спасибо. — Тонкая улыбка. — Как я и говорил, мы не будем просить её о помощи. Она её не даст; для подземелий от неё не было бы никакой пользы. Но если она узнает, что я снова жив, я почти уверен, что она велит отправить нас в её покои, чтобы она могла устроить мне двухчасовую выволочку, прежде чем передать меня Лескерону, а это значит…

— Мы окажемся в королевском крыле, — закончила я.

Он едва заметно развёл руками, словно говоря: вот.

Я прищурилась на него.

— То есть ты хочешь сказать, что я смогу вырубить её, пока она будет называть тебя убийцей?

— Я не совсем это имел в виду, — сказал он с безрадостным изгибом улыбки, — но если ты настаиваешь…

— О, настаиваю. Ещё как настаиваю. — Внезапно стало легко снова подняться на ноги, ощущение осквернённой кожи всё ещё было со мной, но уже слабее, уравновешенное яростью, яростно шипящей в моих венах. — И прекрати оттирать пуговицы, ты уже достаточно прилично выглядишь, а у нас нет времени. Пошли.

Дурлейн не вполне знал дорогу к королевскому крылу. Впрочем, это не имело большого значения, потому что найти его было легко; всё, что нам нужно было делать выбирать самую роскошную на вид дверь в каждом коридоре, по которому мы проходили. Простые бронзовые светильники уступали место хрустальным люстрам, по мере того как мы углублялись во дворец. Тёмные стены всё больше покрывались портретами и изысканными гобеленами, стража и слуги встречались всё чаще, тогда как прочие люди попадались всё реже, пока лишь изредка мимо нас не проходил какой-нибудь знатный господин, укутанный в шёлк.

— Нужно надеть мою обычную повязку на глаз, — пробормотал Дурлейн рядом со мной, когда мы прошли мимо пустой гостиной, обитой тёмно-синим бархатом. — Мы всё равно не сможем блефовать, стража знает каждого члена семьи. И Тионне нужно будет видеть моё лицо.

Я встала на страже у двери комнаты, спиной к нему, пока он переодевался; я знала, что он не захочет, чтобы я или кто-либо ещё украдкой смотрели на его открытое лицо. Было облегчением увидеть, как он выходит, снова выглядя самим собой, даже если это ощущалось так, будто мы неспешно входим с обнажённой кожей в яму со скорпионами.

— Почти пришли, — сказал он приглушённым голосом, когда мы подошли к месту, где коридор перед нами раздваивался. — Я узнаю это место, мы проходили здесь по дороге к Лескерону. Это гостевые покои, а вход в королевскую часть дворца за углом после этого поворота. Когда мы окажемся внутри…

Где-то рядом открылась дверь.

Мужской голос разорвал удушающую тишину.

Дурлейн застыл рядом со мной. Именно застыл, как кролик, услышавший треск ветки, его глаз расширился так резко, что на мгновение мне показалось, он сейчас потеряет сознание.

Я рефлекторно потянулась к Эйваз.

— Дур?

Его рука метнулась вперёд сжала моё запястье с такой силой, что могла оставить синяк, когда он отшатнулся на шаг назад, затем снова застыл, его глаз беспорядочно метался. Я увидела то, что видел он. Ряд дверей слишком много, чтобы успеть проверить их все в надежде, что одна окажется незапертой; прямой коридор слишком длинный, чтобы попытаться убежать. Голос и сопровождающие шаги были всего в нескольких ярдах. Весёлый, приветливый голос, не тот, который можно было бы ожидать услышать от человека, способного до смерти напугать самого Дурлейна… если только…

О.

О нет.

Мужчина вышел из-за угла, разговаривая с высокой огнерождённой женщиной рядом с ним… и всё сложилось с оглушительным ударом, от которого перехватило дыхание.

Потому что я никогда в жизни не встречала этого человека, но я знала этот голос весёлый, обаятельный, с едва уловимой неловкостью. Я знала эту ямочку на его открытом лице, эту улыбку. Я уже видела всё это раньше, в скромном трактире за мили и недели отсюда, умиротворяющее даже гордых сторонников Сейдринна, нанесённое на черты, которые не были его собственными…

Пальцы Дурлейна в панике впились в моё запястье.

Двое огнерождённых аристократов остановились на полушаге, моргнув на нас так, будто среди них внезапно появились две ходячие акулы.

— Вот это да, Дурлейн, — сказал Анселет Аверре, сбитый с толку. — Я думал, ты мёртв?