Глава 18

Это было похоже на то, как снова быть в бегах вместе с Ларком.

Лишь когда я вышла из комнаты Дурлейна в пропахший духами, обшитый деревом коридор, я это осознала — что с самого Свейнс-Крик я была беглянкой, но безымянной беглянкой, просто ещё одной ведьмой, пытающейся избежать своей неизбежной судьбы. Теперь же, когда в главном зале внизу сидела стая птиц, я внезапно болезненно вновь стала собой: Трага Гуннсдоттир, солдат, выжившая. Маленькая принцесса Кьелла. Птенец-ведьма Ларка. Игрушка с ножами в руках у короля Эстиэна.

Моя кожа ощущалась как плохо сидящая одежда, натирающая оболочка, от которой мне не терпелось избавиться.

Мне следовало выглядеть естественно, пока я торопливо шла по первому этажу к задней части здания — спокойной и собранной, как женщина, которой нечего скрывать. Дурлейн, без сомнения, справился бы с этим. Но я не была Дурлейном, и единственное лицо, которое у меня было, — это моё собственное, испуганное. Каждый звук заставлял меня вздрагивать; каждый отдающийся эхом шаг перехватывал дыхание. Кестрел, — снова и снова шептал тот маленький голос в моей голове. Не забывай оглядываться…

Невинные женщины не оглядываются.

Я всё равно это делала — на каждом повороте и у каждого проёма. Ни одна птица не появилась из лабиринта отполированного дерева и бархатных ковров, и всё же ощущение наблюдающих глаз не покидало меня, покалывая кожу холодным зудом тревоги.

Это твоя виноватая совесть, ведьмочка.

Мои руки не переставали касаться рукоятей ножей, пока я шла вдоль балюстрады, где прошлой ночью на меня напал Валерн; каждая мышца в моём теле была напряжена в ожидании криков, которые могли раздаться из главного зала внизу.

Чёрт. Это больше не был мой мир эти грязные казармы, ещё более грязные тренировочные площадки, взгляды и шёпоты настоящих солдат. Гнев Аранка, приказы Аранка. Я оставила всё это позади и сбежала через полкоролевства, чтобы уйти от этого, и, географически, теперь я была ближе к горе Эстиэн, чем за последние недели, да, но я никогда не ощущала близость двора так остро, как этим утром, словно вездесущие испарения из извергающихся вулканов уже снова вползали в мои ноздри.

Я бежала.

Я не вернусь.

Проблема была в том, что для Аранка я всегда буду либо птицей, либо трупом.

Наконец я добралась до служебной лестницы в задней части здания узкой и плохо освещённой, ступени под моими сапогами грохотали так, будто возвещали о моём присутствии всему миру. Единственным человеком, которого я встретила по пути вниз, была нервная посудомойка. Потом была задняя дверь, приоткрытая, и вот я уже снаружи; прохожие спешили по улице, и никто из них не удостоил меня даже мимолётным взглядом.

Конюшни находились прямо рядом с трактиром, оживлённое место, полное великолепных породистых лошадей. Я проскользнула внутрь через низкую боковую дверь, сообщила старшему конюху, что пришла позаботиться о скакуне лорда Гиврона, и меня тут же провели к Смадж и Пейне. Эти двое встретили меня так радостно, что никто не стал дальше проверять мою личность — маленькое благословение, и всё же моё сердце продолжало нестись галопом, пока я проверяла, как ухожены лошади.

Двадцать минут, сказал Дурлейн.

Десять уже прошло — может, меньше, если страх искажал моё чувство времени. По крайней мере, ещё десять впереди. Одна эта мысль заставляла меня снова оглянуться через плечо или проверить…

Нет.

Я не собиралась, чёрт возьми, проверять свои ножи.

Седло. Узда. Лошади были слишком покладистыми, словно чувствовали мою панику и на этот раз решили быть полезными. Даже замедлившись под конец, я закончила работу как минимум за пять минут до срока, что в любой другой день было бы хорошей новостью, но этим проклятым утром ощущалось как смертный приговор.

Вокруг меня конюхи сновали между стойлами, заботясь о лошадях других гостей, которые собирались скоро уехать. Будет ли странно, если я просто буду стоять здесь и ждать, пока пройдут эти минуты? Я точно не могла выйти на улицу и ждать Дурлейна там, потому что с моей удачей Беллок непременно появился бы именно в тот момент, когда я выведу лошадей наружу… значит, остаётся стоять здесь, несмотря на ползучее ощущение чужих взглядов у меня на затылке с каждым шагом за спиной.

У меня были мои сумки.

У меня была кровь Ларка.

У меня были мои ножи — да, ножи у меня были — и всё же я проверяла их снова и снова. Надёжно ли они привязаны? Действительно ли надёжно? Не развязала ли я случайно один из чехлов в спешке, проверяя узлы?

Сколько времени прошло?

Чёрт. Слишком много, наверное.

Стиснув зубы, я проделала всё это ещё раз — в последний, последний раз — позволяя руке задержаться на каждой рукояти на два удара сердца, врезая их ощущение глубоко в ладонь. Этого было недостаточно, чтобы унять страх. Но достаточно, чтобы глубоко вдохнуть и развернуться, взять поводья Смаджи в левую руку, поводья Пейны — в правую и пойти, как нормальная, невинная женщина. Как путешественница, которая вовсе не собирается в ближайшее время спасаться бегством из города ради своей жалкой жизни.

Кто-то вышел из стойла впереди меня. Невысокий, светловолосый, лошадь за повод — судя по плотному шерстяному плащу на плечах, готовился к отъезду. Сделав два шага, он остановился посреди прохода и потянулся поправить что-то в сбруе своей лошади — не замечая меня, стоя ко мне спиной и полностью перекрывая выход.

Чёрт.

Я уже опаздывала.

— Простите? — сказала я, как нормальная, невинная женщина. — Не могли бы вы…

Он начал поворачиваться.

И только тогда я увидела вспышку зелёного под его плащом.

Осознание ударило, как молния, слишком поздно, чтобы я успела действовать. Я могла только замереть, когда тревога взорвалась в каждой клетке моего тела. Могла только задержать дыхание и стоять, парализованная, целую вечность — или так мне казалось — пока он поворачивался, поворачивался, поворачивался и не встретился со мной взглядом — затем тоже застыл, глядя на меня так же, как я на него.

Широкие голубые глаза. Вздернутый нос. Румяные щёки, какие ожидаешь увидеть у деревенских девушек, а не у злобных маленьких метателей ножей с любовью к поджогам.

Джей.

В пяти футах от меня, с совершенно ошеломлённым видом.

Он не искал меня. Этот вывод медленно просачивался, как талая вода, он не вошёл в конюшню, ожидая найти меня здесь. Он собирался уезжать. Он расспрашивал о одноглазом огнерождённом маге, с которым встречался Беллок, и не услышал ничего, и он бы уехал, и теперь…

Этот маленький, почти девичий рот приоткрылся.

Инстинкт сработал за меня.

Достать нож заняло бы слишком много времени. Убить его, привлекло бы слишком много внимания. Но мои руки пришли в движение так, словно никогда не делали ничего другого, ни капли здравого смысла и осторожности в них не осталось — складывая руны, скрытые между лошадьми по обе стороны от меня.

Наудиз. Ансуз.

Недостаток. Звук.

Губы Джея двигались.

Его глаза расширились.

И только тогда я поняла, что сделала, потому что даже если никто другой не видел моих рук, он — видел. Он знал, и мне повезёт, если заклинание продержится хотя бы пять полных минут.

Блять.

Блять.

Я рванула вперёд в паническом рывке, и Джей отпрянул, словно я выхватила нож — губы снова разошлись, но беззвучно. Я даже не пыталась читать их движение. Таща за собой Смадж и Пейну, я пронеслась мимо него, сердце грохотало в ушах так громко, что почти заглушало стук копыт — ни времени оглядываться, ни времени замедляться. Пожалуйста, пожалуйста, пусть Дурлейн уже ждёт…

Вот он.

Высокий, тёмный, невыносимый — и я могла бы расплакаться от одного его вида.

— Милорд! — резко бросила я, прерывая какую-то оживлённую беседу, которую он вёл с рядом стоящим дворянином с мучительно напряжённым выражением лица. У двойных дверей трактира головы с удивлением дёрнулись вверх — наименьшая из моих проблем. — Милорд, мы уезжаем сейчас.

Он моргнул.

На почти неуловимое мгновение на его лице существовали сразу два человека — наглая, вызывающая самоуверенность Гиврона и острота, целиком принадлежащая Дурлейну, скользнувшая по его чертам, как тень кружащего ястреба. Затем он закатил глаза, и вся настороженность исчезла, и он протянул жалобным тоном:

— Я же говорил, что эти кредиторы не…

— Обсудишь это со своим отцом, — резко бросила я — выстрел наугад, но звучало как нечто, способное сдвинуть с места избалованного дворянского щенка. — Который, если ты помнишь, и платит мне жалованье. Счета за трактир, по крайней мере, оплачены?

Дурлейн втянул воздух, словно в возмущении. Позади меня, в конюшнях, голос, подозрительно похожий на низкий бас Рука, начал кричать.

Чёрт.

— Лорд Гиврон? — резко повторила я.

Глаза дворянина с мучительно напряжённым лицом расширились до размеров блюдец. У дверей общее потрясение перешло в шёпот, затем в смешки. Но Дурлейн двинулся — с таким яростным, раздутым от гордости презрением на лице, что я едва не отпрянула и не извинилась — вскакивая на Смадж с такой поспешностью, которая всё же выглядела нервной, словно из конюшен в любой момент могла вывалиться армия кредиторов.

О кредиторах я не особенно беспокоилась.

Зато обо всём остальном — более чем.

— Прекрасно, — процедила я, сама забираясь в седло и бросая собеседнику Дурлейна взгляд, который, я надеялась, выглядел скорее виноватой гримасой, чем выражением чистого ужаса. — Тогда вперёд, милорд.

Позади меня Рук уже орал, требуя врача.

Дурлейн пришпорил Смадж, сразу переходя в галоп.

Я направила Пейну следом, сердце застряло где-то в горле, слух напряжённо ловил тот смертельный крик: ведьма! — но если он и раздался, я уже была слишком далеко, чтобы его услышать. Мы вырвались за пределы слышимости за считанные мгновения. Брейн и его холмы сливались в размытое пятно вокруг меня, низкие деревянные дома светились в болезненном зелёно-оранжевом свете рассвета, булыжные улицы были покрыты раздавленными цветами и пролитым пивом — остатки Праздника Первых Плодов, и хвала аду и его туманным залам за это, потому что значительная часть жителей всё ещё отсыпалась после похмелья. Оставалось только надеяться, что большая часть городской стражи пребывает в таком же состоянии.

В моём сознании всё ещё беззвучно двигались ошеломлённые губы Джея.

Туманы побери меня, о чём я только думала?

Они знали. Они знали. Тайна, за которую я цеплялась с того дня, как Аранк впервые сжал рукой моё горло и сказал, что я принадлежу ему — тайна, ради которой я убивала, чтобы сохранить её, — и теперь они знали, величайший сплетник Эстиэна и этот маленький метатель ножей, который болтает и болтает, стоит лишь влить в него кружку пива. А значит, узнает стража. Узнает двор. Весь проклятый мир узнает, что маленькая птичка Аранка и безымянная ведьма в бегах — одно и то же лицо, и, сладкий ад под нами, я вовсе не была готова снова становиться настолько собой…

Рука в перчатке схватила мои поводья.

Только тогда я поняла, что Дурлейн больше не едет впереди меня.

— Смотри на дорогу. — Резкость в его голосе, чуть сбитое дыхание, выдавали больше тревоги, чем ледяная сосредоточенность на его лице. — Здесь налево — они идут за нами. Что, чёрт возьми, произошло?

Позади нас раздался рёв рога, оглушительный в утренней тишине спящего города.

Чёрт.

Ты знаешь, что они делают с такими, как ты…

— Я столкнулась с Джеем. — Мои слова вырывались прерывистым дыханием, едва различимым сквозь грохот копыт. — В конюшнях. Он собирался предупредить остальных, и я использовала руны, чтобы заставить его замолчать, но потом…

Дурлейн резко повернулся ко мне в седле.

— Ты что сделала?

Недоверие в его голосе ранило глубже, чем моё собственное самоуничижение — тот удар под дых от осознания, что даже многоликий принц ожидал от меня большего.

— Я знаю, это было глупо. Если бы у меня была секунда подумать…

— Пламя, смилуйся. — Он бросил взгляд через плечо, затем снова повернулся ко мне, и в его глазу мелькнуло нечто вроде замешательства. — Я бы рекомендовал делать это почаще — меньше думать. Похоже, это заметно улучшает твои идеи.

Я уставилась на него.

Он не встретил моего взгляда, ещё раз оглянувшись назад, затем направил Смадж в узкий, немощёный переулок справа. Пейна последовала без всяких указаний и это было к лучшему; если бы она ждала моего сигнала, я бы, наверное, успела доскакать до противоположного конца Брейна, прежде чем мой разум догнал бы происходящее.

Проход был настолько узким, что нам пришлось замедлиться и ехать бок о бок. Зато грязная улица оказалась благословением: песок приглушал стук копыт настолько, что можно было различить крики стражников за пять, за десять улиц отсюда.

Улучшает твои идеи.

— Повтори это? — запнулась я, опоздав секунд на десять.

Губа Дурлейна чуть изогнулась.

— Неужели ты ожидаешь, что я стану делать тебе комплименты дважды?

— С чего бы тебе вообще делать мне хоть один комплимент? — Дома по обе стороны стояли вплотную, их деревянные стены казались тонкими. Лишь остатки здравого смысла удержали меня от того, чтобы повысить голос. — Я навлекла на нас целый проклятый гарнизон! Птицы могут охотиться за мной, но ведьму будут искать все, и…

— Я не говорил, что мы не в серьёзной беде, — перебил он, морщась, когда мы проезжали мимо тёмного бокового прохода, резко пахнущего мочой. — Но мы были бы в куда большей беде, если бы ты послушно отступила и позволила этой мелкой твари тебя убить. Так что я, признаться, вполне доволен, что на этот раз ты не стала ждать разрешения, чтобы драться, если тебе это важно знать.

О.

О, чёрт.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание о тех беспощадных ударах, о следах ледяного тумана, искрящихся, когда он снова и снова вбивал кулаки в человеческую плоть.

— Ладно, — запнулась я, не зная, что на это ответить — потому что это подозрительно напоминало второй комплимент, хотя я сомневалась, что он хотел, чтобы я воспринимала это именно так. И я сама не была уверена, хочу ли воспринимать это так. Он не был моим союзником. И уж точно не был моим чёртовым другом. — Эм. Тогда мы направляемся на север?

Он наклонил голову, губы сжались в тонкую линию.

Обрывки криков донеслись через крыши вокруг нас — нет, позади нас, поняла я с пустым, обрушивающимся ощущением в животе. Солнце поднималось слева от меня. Значит, мы ехали на юг. Значит…

— О, нет. — Во рту пересохло. — Ты сказал им, что мы возвращаемся в это проклятое имение, да?

Движение его губ было коротким, быстрым и безошибочно яростным — выражение, которое к улыбке имело такое же отношение, как ядовитый плющ к цветам.

— Сказал.

Что было отличной стратегией, пока у нас было достаточно времени выбраться из города до того, как птицы пойдут по следу. Теперь же сеть сжималась, стража подключалась в большом количестве, и с нашим маршрутом, ведущим громко и открыто на север, каковы были шансы, что они уже не проверяют каждого, кто покидает город в этом направлении?

— Чёрт, — сказала я.

Дурлейн даже не удостоил меня взглядом, его плащ развевался за спиной, когда он снова пустил Смадж в галоп. Даже среди этих грязных, убогих домов, даже спасаясь бегством, он каким-то образом умудрялся выглядеть в седле всё таким же собранным и величественным: спина прямая, подбородок высоко, словно тень из шёлка и аметиста, не затронутая беспорядочной реальностью человеческой жизни.

Я не чувствовала себя ни величественной, ни собранной, мчась следом.

Я чувствовала себя дикой уличной кошкой, готовой вонзить зубы в кого угодно.

— Мы попробуем восточные ворота? — выдавила я, поравнявшись с ним, хотя мы не ехали на восток, хотя мы уже миновали три или четыре поворота налево, на которые он едва взглянул. Но это казалось последним разумным вариантом. Запад означал удаляться от нашей цели на ночь без всякой гарантии найти безопасный ночлег, а юг…

Юг означал пустоши.

Юг означал всё, из-за чего Брейн называли отравленным городом.

Дурлейн не ответил и не изменил курса.

— Что ты делаешь? — Мы, наконец, выехали из этих узких задних улиц и оказались на широкой площади, в центре которой ещё тлели угли костра. Позади нас крики разносились по зловеще тихому городу. Впереди холмы, окружающие Брейн, поднимались за рядами соломенных крыш. — Ты же знаешь про эти проклятые болота? Ты не можешь…

— Я знаю про эти проклятые болота. — В его взгляде мелькнуло нечто, чего я прежде там не видела. Тревожное сияние в его бледной коже, словно свет рассвета пожирал его изнутри — вид огня, готового вырваться наружу. — Именно поэтому мы едем на юг. У тебя есть чем закрыть лицо?

Чтобы защитить лёгкие.

Потому что даже воздух в этом ядовитом, кипящем аду был смертелен.

— Мы утонем! — мне пришлось кричать, чтобы услышать саму себя сквозь оглушительный грохот копыт по булыжникам; лошади уже перешли в галоп. — Или растворимся! Или сваримся заживо! Я бы предпочла…

Он бросил на меня косой взгляд, тёмные волосы хлестнули по лицу.

— Ты бы предпочла что? Чтобы тебя судили как ведьму? Встретиться с гневом Аранка?

Блять.

Как же было бы утешительно, если бы хоть раз, хоть один раз, он оказался безнадёжно, смехотворно неправ.

— У тебя хотя бы есть план? — Ворота города уже вырастали впереди, неприметный реликт времён до того, как чрезмерно рьяный староста превратил долину плодородных земель в болото, раскинувшееся за ними — и всё же сейчас они казались не менее смертельными, чем врата в Нифльхейм, которые он открыл накануне. — Если ты просто собираешься въехать в этот кошмар и надеяться на лучшее…

Он на полном ходу тянулся к своей сумке, вытаскивая что-то вроде тяжёлого шарфа, а затем одну из своих тёмных шёлковых рубашек.

— У меня всегда есть планы.

— Ты ещё и любишь риск больше, чем любой здравомыслящий человек!

— Трага… — наконец он замедлился, к явному неудовольствию Смадж — всего один поворот до этих проклятых ворот, а позади нас грохот копыт стремительно приближался с пугающей скоростью. — Я не намерен тонуть. Поверь мне.

Поверь.

С его беспощадных губ это слово звучало столь же чуждо, как само понятие любви.

Я сглотнула, ощущая едкий запах болот в глубине горла, и горько сказала:

— Слова, которые обычно произносят те, кому как раз и не стоит верить.

Спорить не имело смысла. У меня не было выбора, и мы оба это знали — либо риск, либо смерть, и даже утонуть было лучше, чем всё, что мог придумать Аранк. Всё, что нужно было Дурлейну, — напомнить мне об этом, и на этом бы всё закончилось; чёрт, он мог бы просто ехать дальше, не сказав ни слова, и я, скорее всего, всё равно последовала бы за ним.

Но вместо этого он молчал, закрывая сумку, бросая шарф мне на колени и складывая свою рубашку в подобие маски.

— Ты ведь понимаешь, — сказал он, и спокойствие в его голосе звучало странно натянуто, — что, утонув сегодня, я обреку свою младшую сестру на жизнь в руках Лескерона?

Киммура.

Всегда Киммура.

Это не было утешением, не совсем. Но он не заставлял меня идти с ним. Не угрожал. Не уезжал, оставляя меня справляться одной.

Для такого человека, как Дурлейн Аверре, это, пожалуй, можно было назвать добротой.

Позади меня Брейн просыпался.

Впереди меня ждала катастрофа.

— Ладно, — выдавила я, подхватывая его шарф и снова подгоняя Пейну. — Поехали.