Глава 13

Дурлейн был уже одет и сидел за своим столом, когда я проскользнула в его комнату с завтраком на двоих, на этот раз без горячих ванн. По быстрому, но безошибочному взгляду, который он бросил на поднос в моих руках, меня так и подмывало назвать это прогрессом в обучении.

— Мы можем разделить, — сказала я великодушно.

На нём снова была его незачарованная повязка на глаз, но видимый глаз вспыхнул.

— Я упоминал, что ты ужасная служанка?

— Я, возможно, была бы лучше, если бы мой работодатель не напоминал мне при каждом удобном случае, что он меня терпеть не может, — сказала я, ставя еду на стол и быстро раскладывая хлеб, яйца и яблочные оладьи по двум тарелкам. Ему досталась самая маленькая порция. Я и сама не была так уж голодна, вчерашнего ужина было более чем достаточно, но у женщины есть своя гордость. — И прежде чем ты потратишь весь завтрак на жалобы о моих манерах у нас проблемы посерьёзнее. Хевейн говорит, что некоторые из её гостей подхватили слухи о тайных гостях и требуют позволить им обыскать дом.

Дурлейн напрягся, рука с тарелкой зависла в нескольких дюймах над столом.

— Да неужели.

— Да. — Я взяла вилку и набросилась на свою яблочную оладью, добавляя между укусами: — Мондрен, по-видимому, отвлекает их утренним турниром по каретте, но она говорит, что не может обещать, что некоторые из них не останутся настороже. Какого чёрта она вообще приглашает таких людей к себе…

— Потому что это либо идиоты, которые выбалтывают ей свои секреты, либо интриганы, платящие за эти самые секреты, — рассеянно сказал Дурлейн, наконец опуская свою еду. Звон глиняной посуды о дерево был едва слышен. — И тем, и другим, по-видимому, льстит сама мысль о тайне. Бесполезно.

Вот как.

Это кое-что объясняло.

— И что нам делать? — Я так беспокоилась о Брейн и его придворных, что возможность того, что гости Хевейн узнают Дурлейна, даже не приходила мне в голову. Если это всё пьяные сплетники… это плохо. — Подбросить намёки, что мы прячемся в библиотеке, а потом рвануть к конюшням, когда они будут обыскивать эту часть дома?

Его выражение лица не изменилось.

— Это, пожалуй, худшая идея из всех, что у тебя были за последнее время.

Я проглотила свой кусок оладьи чуть громче, чем следовало.

— Что?

— Хотя, возможно, не настолько плохая, как идея покрасить волосы в зелёный, — признал он мягким, задумчивым тоном, внимательно меня разглядывая. — Или твоё очевидное намерение ехать от Лунного озера до Эленона в насквозь мокрой одежде. При более тщательном размышлении я беру назад свою прежнюю оценку. Это может оказаться вполне средним предложением, исходящим от…

Я перевернула вилку в руке.

Он приподнял бровь, совершенно не впечатлённый.

— Думаешь проткнуть меня?

— Обычно я подумываю о том, чтобы проткнуть тебя насквозь, — резко сказала я, и это вырвалось так поразительно легко, без малейшего желания съёжиться или подбирать слова. Что-то сдвинулось, вчера. Я украла его завтрак и пялилась на его шрамы; он в ответ был груб и снисходителен, но не стал мстить. Он всё ещё разговаривал со мной. Он всё ещё купил мне ту одежду. — В такие моменты ты просто вдохновляешь меня превратить мысли в действия. Что именно плохого в этой идее?

Он на мгновение замер, чтобы сделать глоток воды. Затем откинулся на спинку стула, склонил голову и сказал:

— Их возбуждает сама тайна. Оставить намёки и исчезнуть, не дав разгадки, значит лишь подтолкнуть их копать дальше, а если весть о нашем присутствии вообще просочилась, я уверен, они найдут конюха, готового описать им моё лицо за достаточно крупную взятку. Не стоит недооценивать, на какие крайности способны скучающие аристократы ради развлечения.

Я медленно опустила вилку.

Между его словами мерцал намёк, который мне совсем не нравился.

— Значит… — мне на мгновение пришлось подбирать слова. — Значит, ты говоришь, что мы должны дать им разгадку? Пусть Хевейн объявит, что гость, это всего лишь застрявший путник, у которого лошадь сломала ногу?

— Они всё равно будут гадать, почему не видели этого самого путника. — Он наконец взял нож и вилку и принялся разделывать свою оладью быстрыми, точными движениями пальцев. — Пока им не подадут какое-нибудь осязаемое, скучное объяснение, они будут любопытствовать. Мы действительно хотим поставить на то, что они не узнают ничего опасного?

Последняя фраза даже не была вопросом.

Просто снова Дурлейн Аверре — язвительный, как чистый яд, и неспособный изложить мысль, не превратив её в тонко замаскированное оскорбление моего ума, странно, как легко к такому можно привыкнуть.

Я взяла ломоть ржаного хлеба, вгрызлась в него и сказала с набитым ртом:

— Понятия не имею. Хотим?

Он наградил меня ровным, убийственным взглядом.

Я прожевала, затем проглотила.

— Это всё-таки лучше, чем нам радостно представиться, правда.

— Нам? — Шёлковистость его голоса была тревожной.

Чёртовы зубы смерти.

Не ему. Потому что его кузен сейчас играет в каретту внизу, и, вероятно, ещё с десяток людей, которые его знают; даже его лучшая игра в Гиврона не заставит их поверить, что он кто-то иной, кроме принца, которого считают мёртвым. Тогда как я…

У меня скрутило живот.

— Ты не можешь заставить меня пойти туда. — Я ненавидела, ненавидела ту лёгкую дрожь, что проскользнула в моём голосе. — Я только всё испорчу. Я ужасна с людьми. Они раскусят меня в одно мгновение, и что ты тогда будешь делать?

Дурлейн не ответил.

Но его взгляд задержался на моём лице — пронзительный, расчётливый, тот самый взгляд взломщика замков, разбирающий меня на части прямо там, где я сидела, подбирающий ключи к моим задвижкам и рычагам.

Трудно было не поёжиться под таким вниманием.

— Послушай, я…

— Нет, — мягко сказал он.

Я замолчала, моргнув.

— Что?

— Не думаю, что я буду слушать. — Он изящно отправил в рот последний кусок оладьи, затем поднялся, кивнув на часть завтрака, которую оставил. — Я иду расплачиваться по долгам. Забери остальное, а потом иди выдумывать свою историю вместе с Хевейн. Поедешь первой.

Завтрак лежал камнем в моём желудке, пока я спускалась по лестнице.

Вокруг меня тяжёлые каменные стены словно дрожали на краю моего зрения, гирлянды цветов и ветви ивы следили за тем, как я направляюсь к стеклянной оранжерее в задней части дома. Время от времени мимо проходили слуги с чистым бельём и горячей водой. Никто не удостоил меня даже взглядом.

Пока что.

Мои ногти впились в ладони.

Я уже слышала вдалеке разнузданные голоса, отдающиеся эхом, крики о козырях и выигранных раундах. Пять минут, возможно, если идти медленно — и это ощущалось, как отсчёт часов до виселицы, снова и снова. Я знала, как это происходит, чёрт возьми. Было причина, по которой за меня говорил Ларк, и она заключалась в том, что я не могла связать и трёх убедительных слов если была напугана. Я начинала вести себя как самое подозрительное существо на свете, стоит кому-то задать мне хотя бы один вопрос, и, хуже всего, в том, что я даже не могла понять, когда именно это происходит.

Опасность в том, что ты становишься такой открытой книгой, когда нервничаешь, ведьмочка…

Если бы Ларк не предупреждал меня и не удерживал от того, чтобы выставить себя на посмешище, насколько раньше я оказалась бы в тюремной камере?

К чёрту Дурлейна и его смертельно опасные планы, я бы выругалась вслух, если бы в этот момент мимо не пронеслась служанка. И меня к чёрту тоже, за то, что в итоге согласилась на те же самые планы… но теперь уже не было смысла отступать и пытаться выкрутиться. Дурлейн уедет из Одина через полчаса или около того. Если я буду тянуть время, я просто останусь здесь одна, а тогда у меня возникнет куда, куда более серьёзная проблема, если остальные гости не поверят той лжи, которую я подготовила.

Если. Когда.

Дыши.

Мне нужно было продолжать дышать.

По крайней мере, ложь была хорошей, отчаянно пыталась я себя убедить. Она ведь принадлежала Хевейн. Сунна Ливсдоттир, доверенный посланник на службе у леди Лаверн из Аурьена. Что я делаю в Одине? Вам придётся спросить об этом хозяйку дома… Но беда с ложью была в том, что её нужно было хорошо подать, нужно было выглядеть спокойной, беззаботной и совершенно обычной… а я, как ни старалась, не соответствовала ни одному из этих пунктов.

Ты ведь даже сама этого не понимаешь, да? Как странно ты порой выглядишь?

Годы назад, за многие мили отсюда, и я всё ещё морщилась от этого воспоминания.

Я смеялась не так над дурацкими шутками Джея. Не то чтобы я осознавала это в тот момент, разумеется, потому что я никогда не осознавала ничего подобного сама, Ларку приходилось мягко меня предупреждать, проскальзывая ко мне в постель по ночам. Слишком громко. Как будто ты отчаянно чего-то хочешь. И тогда я начала смеяться тише, а он говорил за меня, когда мы путешествовали; меньше всего мне хотелось, чтобы какой-нибудь ненавидящий ведьм трактирщик начал задаваться вопросом, чего это я так отчаянно хочу.

Ты знаешь, что делают с такими, как ты, ведьмочка…

Широкие стеклянные двери оранжереи выросли передо мной. Я каким-то образом пересекла три комнаты, даже не заметив этого.

Дерьмо.

Обратного пути теперь не было.

Около дюжины гостей сидели за столами, в беспорядочной нарядной одежде или даже просто в халатах, шумно смеясь и выпивая. Я вошла в стеклянное помещение как можно тише, взглядом выискивая сломанные рога Мондрена среди множества голов. В пальцах нарастала боль, смертельная и неумолимая, но я не могла начать проверять свои ножи здесь, я не могла…

— Вы только посмотрите! — ахнула женщина с розовыми волосами, прижимая карты к груди и вглядываясь в меня. — Новый гость? А ты говорил, что такого нет, дорогой Мондрен!

Сразу двенадцать пар глаз уставились на меня.

— Доброе утро. — Это сорвалось с моих губ, как выдох. — Меня зовут Сунна Ливсдоттир — рада знакомству. Я посланник леди Лаверн из…

Розововолосая дама перебила меня громким разочарованным вздохом, в ту же секунду отворачиваясь.

— Ах, тогда неважно. Чья была очередь?

Первую половину дневного пути я провела, готовясь к реакции Дурлейна.

Он предложил нам избегать того, чтобы нас видели вместе возле дома, и потому первые четыре часа я ехала одна, по оживлённой дороге к Брейн, между воловьими повозками и всадниками, пока не добралась до окраин мёртвого леса, раскинувшегося по холмам вокруг города. Там я направила Пейну на грунтовую тропу между окаменевшими деревьями, надеясь всем сердцем, что правильно запомнила условленное место встречи; и столь же сильно надеясь, что Дурлейн заблудился и мне никогда больше не придётся смотреть ему в глаза.

Он будет злорадствовать до чёртовых рогов. Я это знала.

Лес был мёртво тих, ряды за рядами стояли дубы и каштаны, не пережившие похолодания климата Сейдринна два столетия назад; теперь вокруг их корней росли лишь выносливый мох да упрямые папоротники. Я заметила несколько ежей, шмыгающих вдоль тропы. Оранжевую вспышку лисицы, промчавшейся мимо, пару воронов, кружащих над головой. Никакой другой жизни, ни птичьего пения, ни жужжания насекомых. К тому времени, как я добралась до нужной поляны, моя кожа покрылась мурашками от этой жуткой тишины.

Я едва успела спешиться и повести Пейну к ручью, бегущему вдоль поляны, как Дурлейн вышел между серых стволов — тёмный, как полуночная тень под полуденным солнцем. Он, каким-то образом, выглядел здесь совершенно уместно, в этом мёртвом, разлагающемся месте.

— Хорошая была поездка? — спросила я, собираясь с духом.

— Без происшествий. — Он спешился плавным движением чёрного и мерцающего фиолетового, единственного пятна цвета в этом бледном, тусклом пейзаже. — Смотрю, ты всё ещё жива? Не попала в засаду и не была казнена на месте, при подавляющем превосходстве сил?

Целых три предложения.

Три предложения из его красивого, язвительного рта и я уже отчаянно хотела снова его убить.

— Это была безумная авантюра. — Мне ненавистно было, как это прозвучало — оправдательно. — У тебя не было ни малейшего способа знать, что это сработает, и…

Пронзительный взгляд.

— Разве?

— Я говорила тебе, что плохо умею обращаться с людьми, — процедила я, рывком снимая флягу с упряжи Пейны и делая жадный глоток. Вода отдавала кожей и дымом. — Если ты предпочитаешь полагаться на удачу больше, чем на мой опыт то пожалуйста, но не делай вид, будто это какой-то стратегический гениальный ход, когда всё вдруг складывается. И, может быть, в следующий раз не ставь на кон мою шею.

Он не ответил, снимая перчатки и плащ, быстро отвязывая наши припасы от седла и подзывая Смадж к Пейне у ручья. Но это было не то молчание, которое означало, что он смиренно сжался под тяжестью моего упрёка. Скорее, это было молчание, похожее на предвестие убийства.

Я опустилась на мох и скрестила ноги, ожидая, когда опустится топор.

Но всё, что он сказал, когда наконец устроился рядом со мной, острый, собранный до совершенства:

— И благословенных Первых Плодов тебе, разумеется.

Я моргнула, глядя на протянутую мне руку. В его ладони лежала маленькая фруктовая тарталетка, наполненная остатками прошлогоднего сливового варенья, совершенно традиционное угощение на Первые Плоды, в руке огнерождённого, ненавидящего ведьм принца Аверре.

— Ты это празднуешь? — сказала я, нахмурившись, глядя на неё.

— Наша старая кормилица праздновала, — он пожал плечами. — А поскольку это означало дополнительные сладости для нас, мы с Мури знали, что лучше держать рот на замке. Ты возьмёшь, или мне сидеть здесь ещё час, как вывеске у лавки?

Ах да.

Вообразить только приятный жест без прилагающихся язвительных выпадов.

Я взяла угощение и откусила первый кусочек, чувствуя вкус слив, тимьяна и мёда. Рядом со мной Дурлейн засунул половину своей тарталетки в рот.

Лишь проглотив первый кусок, он вытянул ноги перед собой и сказал:

— Я припоминаю, как ты недавно оказалась лицом к лицу с одним из самых опасных людей королевства. Ты замечательно справилась, выбравшись оттуда словами.

Беллок.

Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, о каком разговоре он вообще продолжает говорить.

— Я тогда паниковала! — сладость слив на языке стала кислой, я уже была готова к тому, что этот ублюдок сейчас подробно объяснит, почему с радостью бросит меня на растерзание в следующий раз. — Это не считается умением обращаться с людьми в нормаль…

— Хм. — Он, казалось, на мгновение это обдумал; приглушённый солнечный свет блеснул на его рогах, когда он медленно склонил голову. — Разве не в состоянии паники люди чаще всего и начинают совершать ошибки?

— Но…

— Трага. — В звучании моего имени на его губах было нечто такое, что заставило меня замолчать, словно удар в живот, такая сосредоточенность, такая направленность, что мои вялые возражения смялись, как сухие листья под сапогами. — Почему, собственно, ты так убеждена, что постоянно стоишь на грани какой-то непоправимой ошибки? Я слышал, как ты говорила, что не можешь выиграть бой. Я слышал, как ты говорила, что не можешь ориентироваться в королевстве, которое ты, очевидно, знаешь как свои пять пальцев. Я слышал, как ты говорила, что не можешь нормально поговорить ни с одним человеком, несмотря на явные доказательства обратного. Почему?

Я застыла, как заяц между охотниками. Осознала это лишь через несколько мгновений, когда приоткрыла губы и обнаружила, что даже голосовые связки сжались, не в силах выдавить ни звука.

Вот он, удар топора только не тупой и грубый, как я ожидала. Напротив, настолько острый, что скользил сквозь кожу и доспех почти без боли, нанесённый так изящно, что едва ощущался как нападение.

Такие раны всегда кровоточат сильнее.

— Я всё ещё не твой друг и не союзник, — выдавила я, сжимая пальцами наполовину съеденное угощение. — Не понимаю, с чего это должно тебя касаться.

— О, как раз наоборот. Это целиком касается меня. — Его голос не утратил той же шёлковой мягкости. — Впереди у нас недели пути. Я собираюсь куда чаще доверять тебе свою жизнь, а умирать мне и в первый раз не особенно понравилось. Если в этой чепухе есть хоть какая-то фактическая основа, я хотел бы о ней знать. Ну?

— Это не чепуха! Я…

Он перебил меня раздражённым вздохом, на мгновение вскинув взгляд к небу.

— Как скажешь. Ты всё ещё должна мне правду; вот твой вопрос. Какие непростительные ошибки ты совершила за последние… скажем, шесть месяцев?

Я уставилась на него, не находя слов.

Лишь тогда он повернул лицо ко мне, впервые за весь разговор встретившись со мной взглядом. В чёрной глубине его глаза блеснула тень раздражения — раздражения, и под ним нечто, слишком уж похожее на отблеск… вызова?

— Нет, — глухо сказала я.

Он чуть приподнял бровь.

— Боюсь, это не тот ответ, который принимается в этой игре.

— Но ты мог бы спросить меня о столь многом другом, о столь многом полезном! — мои слова спотыкались друг о друга, отчаянно стремясь вырваться и переубедить его. — Я могла бы рассказать тебе все тайны Аранка. Придворные слухи. У меня есть десятки имён и мест людей, которые могли бы помочь тебе справиться с твоим отцом. Просто…

— Как бы меня ни тронуло твоё внезапное проявление доброй воли, — выглядел он тронутым не больше, чем вечной мерзлотой, — ты вряд ли помогаешь своему делу, так яростно возражая против простого вопроса, Трага. Поставить на дверь ещё пять замков никогда не делало то, что скрывается за ней, менее интригующим.

Моя челюсть резко захлопнулась.

Его улыбка была лишена веселья и полна шипов.

Но в выражении его лица витало нечто, близкое к самодовольству, лёгкий оттенок торжества. Чтоб меня туманы забрали, неужели я сама сыграла ему на руку, выдав ту самую больную точку, которая была ему нужна, чтобы снова вывернуть меня наизнанку? Неужели именно такой мести он и добивался?

— Ты мерзкий ублюдок, — прошептала я.

Он склонил голову, ничуть не впечатлённый.

— Я жду.

— Ты и так уже знаешь самое худшее. — Это вышло хрипло, слова отдавали кровью на языке. — Я, для начала, убила Ларка. Если этого недостаточно, чтобы…

— О, правда? — перебил он, теперь полностью повернувшись ко мне и скрестив ноги между нами, с половиной своей тарталетки, всё ещё изящно зажатой в длинных пальцах. — А я-то думал, тебя даже рядом не было, когда это случилось. Разве он не мог просто драться получше, если не хотел закончить мёртвым?

Мой разум опустел.

— Как… как ты смеешь… — слова вырывались рваными, задушенными вдохами. — Это не… Как… Он не…

— Грамматика, Трага, — сладко напомнил он.

— Да пошёл ты! — мой голос взмыл вверх. Где-то на краю сознания я отметила, что остатки моей выпечки крошатся в пальцах, сливовое пюре стекает по руке и запястью. Мой разум отказывался сосредоточиться на чём-либо, кроме этого лица передо мной, остро очерченного, с приподнятой в притворном интересе бровью, с призраком улыбки на этих ядовитых губах. — Его бы не было в том бою, если бы не я, ты понимаешь? Если бы я не втянула его в это, если бы просто ушла одна, как собиралась…

— О, правда? — его глаз сузился. — Любопытно. Почему же ты не ушла?

— Потому что я бы не выжила одна, — отчаянно сказала я, — так что, конечно, ему пришлось вмешаться и остановить меня, и…

Он резко выпрямился.

Я так же резко замолчала, приготовившись к неизбежной уничтожающей реплике… но её не последовало, и я только моргала на него, как сова, пытаясь понять, что именно сказала, вызвав такую неожиданную реакцию.

Дурлейн оказался быстрее.

— Ты говоришь, он тебя остановил?

— Да? — Чёрт, я не хотела думать об этом о той ночи под луной в садах Эстиэн, тех тёплых, сильных руках, обнимающих меня. Не хотела вспоминать, какое облегчение я тогда почувствовала, до самого мозга костей. — Я… я собиралась тайком уйти, и он меня нашёл. Сказал подождать, он хотел пойти со мной и защитить, и если бы я просто… если бы я не была такой развалиной, которой нужна его помощь…

Он бы выжил.

Мои губы запнулись на форме этих слов.

Я всё равно их услышала в тишине; они были громче журчания ручья, громче криков воронов над головой. Дурлейн тоже должен был их услышать, потому что наконец, наконец в его единственном тёмном глазу мелькнуло понимание того, что я сделала, того, кто я такая, того…

— Понятно, — тихо сказал он.

Всего одно слово, едва слышное, и я всё равно вздрогнула.

— Доволен теперь? — хрипло выдавила я, зная, что сама навлекла это на себя своими дурацкими, проклятыми вопросами, что он лишь делает со мной то же, что я сделала с ним, и тем сильнее злясь на это. — Или хочешь ещё немного поиздеваться над мёртвым человеком за то, что он пытался спасти мне жизнь?

Дурлейн открыл рот.

Затем снова закрыл его с неожиданным оттенком усталой сдержанности, словно когти втянулись обратно в ножны.

И всё, что он сказал, было:

— Иди помой руку.

Я моргнула, глядя на указанную конечность. Вид у неё был такой, будто я пыталась задушить фруктовый пирог и проиграла.

— Иди, — он даже не звучал нетерпеливо. Просто… коротко и задумчиво. — Я подожду.

Чего именно он будет ждать, я не знала.

Но настаивать на том, чтобы остаться здесь с ладонью, покрытой крошками и сливовым соком, выглядело, мягко говоря, нелепо, и бог знает, я была рада любому предлогу хоть на мгновение не смотреть на лицо этого ублюдка. Так что я пробормотала проклятие и поднялась на ноги, направляясь к узкому ручью на другой стороне поляны. Вода была ледяной; к тому времени, как моя рука снова стала чистой, я уже не чувствовала кончиков пальцев.

Когда я обернулась, Дурлейн уже переместился и сидел, прислонившись спиной к одному из выбеленных пней; его плащ, волосы и повязка на глаз казались почти неестественно чёрными на фоне бледно-серого и выцветшего коричневого. Над нами солнце было бледной белой точкой в бледно-сером небе. Тени играли с его чертами, заостряя линию челюсти и углубляя впадины щёк, полуживое существо в полумёртвой земле, и на краткий миг он выглядел среди этих безжизненных деревьев так поразительно нечеловеческим, так тревожно чужим, что у меня едва не вырвался вздох от внезапного удара под дых.

Он не смотрел на меня, и слава аду и его туманным залам.

Его взгляд был устремлён вперёд, в лес тёмный, тяжёлый и почти… противоречивый.

Я сглотнула что-то горькое и направилась обратно к нему, сжав кулаки по бокам. Он не поднял глаз, пока я не опустилась рядом, и даже тогда эта странная тень сдержанности всё ещё лежала на его лице что-то, шепчущее: не стоит, не стоит, и в то же время, но я хочу.

— Ну? — горько сказала я, потому что в этой пугающе тихой местности тяжесть его молчания начинала действовать мне на нервы. — Есть ещё ответы, которые я тебе должна?

Он неподвижно сидел ещё одно мгновение.

Затем вздохнул выпрямился, решение принято.

— Позволь убедиться, что я всё понял правильно. — Яд исчез из его голоса. Всё исчезло из его голоса, оставив только тихую, усталую пустоту, нечто столь же мёртвое, как голые, поникшие ветви над нами. — Твой Ларк решил, несмотря на то, что ты ни о чём подобном его не просила и, более того, строила планы в прямо противоположном направлении, что ему необходимо пойти с тобой в этот обречённый побег с горы Эстиэн… и это твоя вина?

Я не была уверена, чего ожидала.

Но точно не этого.

— Я… да? — Что-то в том, как он сформулировал своё резюме, казалось совершенно, глубоко неправильным, словно зудящая ткань, натирающая нежную кожу. — Потому что мне нужна была помощь. Потому что я…

— Не можешь драться, говорить или ориентироваться, — перебил он, на мгновение закрывая глаз. — Да, я это уже достаточно слышал, благодарю. И, полагаю, он регулярно тебе об этом напоминал?

Я моргнула.

— Что?

— Какая жалость, что ты так ужасно ориентируешься, Трага. — Едкая протяжность в его голосе не имела ничего общего с голосом Ларка — ничего, и всё же в ней звучал оттенок, вонзающийся в моё сердце, как железные гвозди, извращённо знакомый. Из уст Ларка это всегда было лишь осторожной, мягкой заботой. На губах Дурлейна это звучало одновременно похоже и совершенно противоположно, удушающе и снисходительно. — Теперь мне приходится делать за тебя всю работу. Если бы только…

— Нет! — вырвалось у меня, как взрыв гейзера, скорее желание его перебить, чем что-либо сказать самой. — Он никогда так не говорил! Ему было приятно делать это для меня, он…

— Ах да, — произнёс Дурлейн, и его губы неприятно искривились. — Но он всё же должен был сообщать тебе, что делает это за тебя? Не мог просто молча делать?

Я уставилась на него.

Зуд превращался в болезненное трение.

— Ты… ты искажаешь всё. — Он искажал. Я ещё не могла понять, как именно, но в его версии происходящего было что-то глубоко, коренным образом неправильное, не имеющее ничего общего с правдой о Ларке и всецело связанное с его собственной коварной, аверрийской логикой. — Конечно, он иногда немного раздражался из-за меня. Это естественно! Это не значит…

Не значит что?

Что он… что, принижал меня?

У меня не было слов. Даже мыслей не было. Я вызвала в памяти Ларка безопасного, прекрасного Ларка, солнечный свет в его золотых волосах, смех в его мягких глазах и вцепилась в этот образ, как утопающая. Я знала, кто он. Я знала, кого любила. Неужели я позволю какому-то огнерождённому чудовищу взрастить во мне эти ростки сомнений в единственном, в чём я всегда, всегда была уверена?

Если бы я не любил тебя, ведьмочка, я бы временами отчаивался в тебе.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептала я. — У тебя нет права говорить об этом.

— Хм. — Его выражение лица не изменилось — ровное, острое, как лезвие ножа. — К твоему сведению, я провёл большую часть своей жизни, защищая младшую сестру от двора змей, и это стоило мне немало. Если бы я каждое утро за завтраком напоминал ей, какая это досада, что её существование доставляет мне столько хлопот, даже несмотря на то, что я рад стараться ради неё… каким было бы твоё мнение обо мне?

Хуже.

Чёрт.

Нет, нет, нет. Это было совсем не одно и то же. Конечно, это сделало бы его чудовищем этого человека, который убил невинную женщину и всё ещё жаждет трона тирана… но Ларк не был таким. Ларк никогда бы…

Если бы я не любил тебя, ведьмочка, я бы временами отчаивался в тебе.

— Это другое, — пробормотала я, и не была уверена, говорю ли я с ним или с самой собой. Мои мысли растворялись в оглушительном крике.

— Правда? — Наклон его головы был вызовом. — Почему?

— Потому что твоя сестра была ребёнком! Конечно, ты не мог ожидать, что она сможет защитить себя, и…

— За исключением того, — перебил Дурлейн с пугающе приятной интонацией, с улыбкой, острой, как отточенная сталь, — что, по словам дорогого Ларка, от тебя тоже нельзя было ожидать, что ты сможешь защитить себя, не так ли?

Дорогого Ларка.

Железные обручи сжались вокруг моей груди.

Нет. Мне нужно было успокоиться. Нужно было перестать слушать этот яд, привести мысли в порядок и прекратить, прекратить, прекратить эти изменнические колебания в сердце, потому что Ларк защищал меня ценой своей жизни, а этот ублюдок делал лишь противоположное, Ларк заставлял меня смеяться, тогда как Дурлейн только усмехался надо мной, и я была лучше этого. Я могла заставить его замолчать. У меня были мои руны и мои ножи, и…

Были ли?

Чёрт. Эваз да, на месте. Уруз, на месте. Иса…

— Если ты думаешь меня заколоть, — добавил Дурлейн тоном человека, готового издать усталый, до самых костей, вздох, — надеюсь, ты учитываешь, что факты не станут менее правдивыми, даже если между моими рёбрами окажется десять дюймов стали.

— Это не факты! — Каунан. Вуньо. Эйваз, и снова. Эваз. Уруз. — Ты просто… ты просто мстишь за то, что я лезла не в своё дело, да? Пытаешься заставить меня усомниться в Ларке и… и…

По его бледному, остро очерченному лицу скользнула тень ледяного веселья.

— Если я могу заставить тебя усомниться в нём несколькими вопросами, значит, он и не сделал многого, чтобы заслужить эту веру, не так ли?

Это даже не было решением.

Моя рука уже лежала на рукояти Уруз. Мои вены уже были полны насилия. Движение не ощущалось как действие, оно ощущалось как уступка.

В прошлый раз я застала его врасплох.

В этот раз он уже был на ногах, когда я бросилась на него.