Глава 9

Я всё ещё пересчитывала свои ножи в самом дальнем углу комнаты, пересчитывала, должно быть, уже с полчаса, когда вернулся Дурлейн, распахнув дверь с той силой, с какой пьяница вваливается домой. К тому моменту, как он защёлкнул за собой замок, он уже снова был магически трезв.

— Вот ты где. — В этом замечании не было ни капли радости, но мне почудился лёгкий, сбивающий с толку оттенок облегчения, когда он прошёл в просторную комнату, лицо мрачное, пальцы быстрыми, резкими движениями стаскивают перчатки. — Хорошо.

Я не должна была радоваться его появлению.

Лжец, убийца, жаждущий власти интриган, всё это было так же верно, как и прошлой ночью, и всё же я была благодарна до самого мозга костей за вид этого нелепо притягательного лица, за ауру надвигающейся гибели, прилипшую к каждому его выверенному движению. Он был здесь. Со мной. Не трахающий какую-нибудь хихикающую огнерождённую женщину до конца ночи, что меня вообще-то не волновало, но…

Чёрт возьми.

Он был опасен. Леденяще, ошеломляюще опасен, и мне отчаянно нужна была хоть какая-то опасность на моей стороне.

— Ты сам велел мне прийти сюда, — пробормотала я; ответ вышел далеко не таким язвительным, каким мне хотелось бы. — Ты думал, я вернусь на кухню?

— Ты могла сбежать. — Длинное чёрное пальто с золотой и пурпурной вышивкой последовало за перчатками на пол. Оставшись лишь в сапогах, штанах и рубашке, Дурлейн опустился на колени у своих сумок, вытащил кожаную флягу и сделал долгий глоток, затем вытер губы тыльной стороной руки, покрытой шрамами. — Пытался вернуться раньше, но сперва пришлось подсунуть Ноусель Беллоку. Это должно выиграть нам хоть немного времени.

Я моргнула.

— Значит, не собирался с ней спать?

— Ноусель? — Он резко обернулся, и на его лице мелькнуло нечто, похожее на искренний ужас. — Сжалься. Разве я не упоминал о низкой терпимости к некомпетентности?

О.

Я представила, как говорю это Кьерсти.

Это не было смешно. В этом не было ничего смешного, и всё же меня охватило внезапное, нелепое желание расхохотаться — паника, нервы, совершенно ничем не оправданное облегчение от того, что этот проклятый адом ублюдок здесь, трезвый и готовый к бою, после того как я готовилась провести ночь, прячась за гобеленами в этой нелепо просторной комнате.

Что-то вроде смешка сорвалось с моих губ, икнув, а затем ещё один.

— Глубже дыши, Трага. — Он поднялся, не глядя на меня, провёл рукой по растрёпанным кудрям, затем опустился на край кровати и скрестил ноги. — Так. Пора подумать. Насколько хорошо Беллок тебя знает?

Вся тяга к смеху испарилась.

— Не очень хорошо. — Лишь мгновение спустя я поняла, что мои пальцы сжались на рукояти Эваз; неловко заставив их разжаться, я добавила: — Не думаю, что он когда-либо воспринимал кого-то из птиц иначе как инструменты. Он плохо знает наши лица, а я всегда была одной из тихих, даже если при этом одной из выдающихся.

— Из-за магии, — медленно сказал Дурлейн, делая паузу, пока я не кивнула. — Он поймёт, что видел тебя здесь, когда услышит, что ты сбежала с горы Эстиэн?

Я поморщилась.

— Возможно.

Он вздохнул коротко, ровно, без всякой эмоции, кроме мрачного признания.

— Тогда это причина двигаться быстро.

— Да. — Я подтянула колени, откидываясь спиной к комоду, в котором были спрятаны мои ножи. Желание самой забраться в один из шкафов и больше никогда не показываться миру было до смешного сильным. — А он не знает тебя? Я думала, учитывая, что вы оба ближайшие родственники королей…

— В последний раз, когда он приезжал в Аверре, я был ребёнком, — сказал Дурлейн, и в его голосе проскользнула неприятная нотка. — И он считает, что я мёртв.

— Да, но он мог видеть более свежие портреты, или…

Что-то дёрнулось в его челюсти.

— Портретов нет.

Я замолчала.

Это казалось… странным.

Это, по крайней мере, объясняло, почему я не знала, как он выглядит, пока его не втолкнули в мою камеру, почему я видела лица Лоригерна и Налзена при дворе Эстиэн, но никогда его. Но он был, чёрт побери, принцем. У принцев бывают портреты. Было ли это частью той игры, которую он вёл всю свою взрослую жизнь? Облегчая себе возможность брать любое имя, какое захочет, не позволяя своему лицу быть развешанным по всему двору?

Когда он начал это делать, менять маски?

Так много вопросов, но я уже была должна ему один набор ответов, и не стоило увеличивать этот долг, пока я не знала, что он потребует взамен за мои прежние вопросы. Поэтому всё, что я смогла выдавить после паузы, затянувшейся на несколько лишних мгновений, было неловкое:

— О.

Его челюсть слегка разжалась, словно он тоже услышал те вопросы, которые я проглотила.

— Да. Итак, в целом, похоже, Беллок сейчас не представляет непосредственной угрозы, в таком случае остаётся ещё одна вещь, которую нам нужно обсудить. Ноусель упомянула некоторые… довольно неприятные моменты, в которых мне хотелось бы иметь больше ясности.

— О Лескероне и твоём отце? — предположила я, чувствуя, как желание сбежать немного ослабевает теперь, когда речь шла хотя бы о королевских особах, к которым я имела мало отношения.

— О Лескероне и моём отце. — Его губы быстро, безрадостно искривились. — В частности, между всеми этими хихиканьями и бормотанием Ноусель упомянула, что именно Лескерон вышел на Аверре, чтобы начать переговоры — что было бы крайне необычно, учитывая, что Гарно обычно держится особняком настолько, насколько может. Если она права, Лескерон должен был отчаянно нуждаться в чём-то. А если он отчаянно нуждается в помощи моего отца…

Моё дыхание сбилось.

— У него под рукой идеальный козырь?

Киммура.

Дочь, о возвращении которой Варраулис даже не знал — если только знал, и в этом случае, сколько ещё она пробудет на горе Гарно? Насколько сложнее будет её освободить, если её перевезут во двор Аверре, где все знают Дурлейна и где его убийцы по-прежнему ходят живыми и невредимыми?

Чёрт. Если мы провалим эту миссию, он просто откажется возвращать Ларка?

— Вижу, ты понимаешь всю серьёзность ситуации, — прервал он мои мысли, и оттенок едкости в его голосе сказал мне всё, что его лицо пыталось скрыть. Сколько усилий ему стоит, интересно, не вскочить на лошадь прямо сейчас? — Тогда мне нужно как можно скорее обсудить кое-что с одним моим знакомым, а затем найти способ вмешаться, если это окажется необходимым. Изначально я планировал направиться завтра в Колрис. Вместо этого мы поедем на юго-восток.

Юго-восток.

Это звучало нарочито расплывчато. Там было как минимум три разных города, которые он мог иметь в виду, не говоря уже о нескольких богатых фермах и усадьбах, разбросанных между ними. Либо он ожидал, что я возражу против конкретного пункта назначения, который он задумал, либо учитывал возможность, что Беллок будет допрашивать меня о наших планах до того, как мы уедем утром; ни один из вариантов не внушал мне особого оптимизма относительно остатка ночи.

— И ты не думаешь… — начала я, но фраза повисла, когда я поняла, что нет хорошего способа её закончить. Ты не думаешь, что в итоге можешь привести меня к гибели?

— Я думаю, — саркастически успокоил он меня, его глаза прочитали мои сомнения на моём лице. — Причём довольно много. Если ты переживаешь о Беллоке, он будет занят этой ночью, и я сказал ему, что завтра мы направимся в Колрис, а затем на гору Эстиэн. Даже если в ближайшие дни у него появятся моменты ясности, ему будет трудно пуститься за тобой в погоню.

Я не хотела дрожать.

Но я снова почувствовала запах серы, снова ощутила ту раскалённую ладонь у своего горла, и мои нервы приняли решение за меня.

— Не убедил, вижу. — Он поднялся с быстрой грацией, движение, стремительное, как ртуть, настолько далёкое от его пьяного пошатывания, что мне было трудно приписать их одному и тому же человеку. — Ты знаешь его лучше, чем я. Если тебе нужно переночевать здесь, пол в твоём распоряжении.

Как щедро, чёрт возьми, — должна была сказать я.

Вместо этого я не сказала ничего. Если бы я вообще открыла рот, я боялась, что из него вырвется лишь жалкое: пожалуйста, пожалуйста, да.

Это была святыня, эта роскошная комната с её пышными гобеленами и неприлично дорогим деревом, блаженно безопасное убежище. Даже наследник Эстиэн не станет сжигать жильё другого гостя, основываясь лишь на ничем не подтверждённой догадке… а если и попробует, по крайней мере рядом будет могущественный огнерождённый маг с чертовски веской причиной сохранить мне жизнь.

Но мне придётся спать в комнате этого ублюдка. Снова.

Ларк скоро вернётся ко мне, и если он услышит о том полном отсутствии хребта, которое я проявила в его отсутствие… Что ж, он, конечно, поймёт. Он всегда понимал, но всё равно тихо разочаруется, и именно эта мысль заставила меня мгновенно вскочить на ноги, руки беспорядочно метались от ножа к ножу, к ножу.

— Полагаю, это несколько испортит образ служанки, — хрипло выдавила я. — Если люди поймут, что я сплю где-то рядом с твоей кроватью, я имею в виду.

— Возможно. — Дурлейн чуть склонил голову, молча наблюдая за мной несколько мгновений. — Но меня больше волнует твоё выживание, чем репутация Гиврона.

Забота.

Что-то скрутилось у меня в груди.

Чёрт, что со мной было не так? Я ненавидела его до глубины души. Он был для меня лишь инструментом, необходимым злом; неужели я настолько жалка, настолько отчаянно пытаюсь заполнить пустоту, которую оставил Ларк, что начинаю искать нечто вроде сочувствия у проклятого туманом принца Аверре?

И всё же он был здесь.

И всё же он спас меня от смертельно опасного любопытства Беллока и предложил мне безопасное место для сна, а я, чёрт возьми, так устала бежать. Быть всё время напуганной.

— Спасибо, — грубо сказала я, на мгновение слишком измотанная, чтобы соображать лучше. — Я это ценю.

Он не то чтобы напрягся.

Но в нём мелькнуло что-то острое, неуловимое ощущение выпускаемых когтей и его голос внезапно стал ледяным.

— О, я бы не стал.

— Что? — Это произошло слишком быстро. Почти как ещё одна маска, хотя передо мной по-прежнему стоял Дурлейн, высокий и без усилий внушающий угрозу. — Я правда ценю…

— Ты ведь понимаешь, что я делаю всё это не ради тебя? — перебил он, и в его голосе было почти чрезмерное жало, словно он сознательно пытался ранить, а не просто высказать мысль. — Я спасаю жизнь своей сестры. Вот и всё. Не принимай меня за своего милого певчего птенца только потому, что ты оказалась мне полезна.

Удар под дых.

Холодный, намеренный, и мне потребовалось всё самообладание, чтобы не захлебнуться воздухом.

— Да как ты… я просто… что…

— Осторожнее, Трага. — Его голос снова стал шелковисто мягким, тёмный глаз по-прежнему следил за мной с тем самым ползучим по коже интересом. — Твоя грамматика снова тебя покидает.

О, гнилой, червивый ублюдок.

— Прости, что ожидала элементарной вежливости! — выплюнула я, дёрнувшись на полшага к нему, прежде чем успела себя остановить. Он не отступил, хотя его глаз едва заметно сузился в тихом предупреждении. — Простого «пожалуйста» было бы достаточно, проклятье тебе обязательно быть настолько невыносимым буквально во всём?

Его губа чуть изогнулась.

— Я неприятный человек.

— Это и так предельно ясно, да!

— И всё же ты, кажется, надеешься на нечто лучшее. — Он двигался так легко, что я почти не заметила самого движения, пока он не оказался прямо передо мной, нависая с пугающей близости, его кудри в огненном свете казались густо-чернильно-фиолетовыми, черты лица осколками разбитого стекла. — Не будь дурой, Трага. Я не твой друг. Я не твой союзник. Я выигрываю битвы, а не сердца, забудь об этом, иначе в итоге пострадаешь только ты.

Разве я хоть на мгновение забывала?

Откуда, во туманном аду Смерти, это вообще взялось?

Подумать только, всего несколько минут назад я испытала облегчение, увидев его. Теперь же волосы на затылке вставали дыбом, каждая клетка моего тела пылала раскалённой яростью — яростью, и ещё крошечной искрой вины при воспоминании о том, как моё предательское тело отреагировало на его близость раньше. Он заметил? Сделал выводы, настолько смехотворно неверные, что я даже не знала бы, с чего начать их опровергать?

— О, не беспокойся. — Слова, сорвавшиеся с моих губ, едва ли звучали как мои собственные, ядовитые, как горький яд. — Моё сердце никогда не предпочитало импотентных женеубийц.

Я проскользнула мимо него и выскочила на тёмную площадку снаружи, прежде чем он успел ответить.

Торжество от той прощальной реплики длилось ровно до тех пор, пока я не добралась до комнаты, которая должна была стать моей на эту ночь.

Жильё, которое выделил мне Фроде, находилось на верхнем этаже трактира — маленькая серая клетка, едва достаточно просторная, чтобы вместить узкую кровать и стул. По крайней мере, было чисто. Не слишком холодно. Но здесь не было ни окон, ни источников света, и если разъярённый представитель рода Эстиэн проберётся внутрь посреди ночи и задушит меня тонкой подушкой, ни одна душа не заметит этого до самого утра.

Я с трудом сглотнула и снова почувствовала жгучие ладони у своего горла.

Но выбор был сделан. Назад дороги не было, после тех слов, что я бросила Дурлейну в лицо; совершенно справедливых слов, напомнила я себе, даже если он, возможно, собирался вернуть Пол к жизни и перенёс пытки и смерть, лишь бы не потерять последний след её существования. Ему вообще не следовало её убивать. Она стояла у меня на пути, но что за чудовище станет травить храбрую, добрую женщину по этой причине?

Я не твой друг, — сказал он. — Я не твой союзник.

Он предупреждал меня, что я могу оказаться в такой же могиле, если стану помехой, а не ценным ресурсом?

Я резко захлопнула за собой дверь и заперла её, пытаясь отгородиться от мыслей и сомнений. Затем повернулась и яростно ударилась пальцем ноги о каркас кровати в темноте. Стены были тонкими, как бумага; я с трудом сдержалась, чтобы не взвыть от боли так, что перебудила бы всех слуг на этом этаже.

Наверняка, каким-то образом, это тоже было виной Дурлейна.

Ублюдок. Если он может приложить усилие, чтобы быть любезным с другими своими инструментами, то почему не со мной?

Я ориентировалась на ощупь, шероховатая тяжесть шерстяных одеял, твёрдая неровность соломенного матраса. Только сев, я начала снимать ножи, один за другим, наслаждаясь их привычной тяжестью в ладони, пытаясь унять сомнения, стягивавшие мою грудь. Эваз — здесь, по-настоящему здесь. Уруз — здесь, по-настоящему здесь. Иса, Каунан…

Бесполезно.

Я поняла это в тот момент, когда последним уронила на пол Эйваз.

Сердце колотилось, и я заставила себя игнорировать тянущее руки навязчивое желание, заставила себя вместо этого развязать штаны. Мне нужно было быть разумной. Я чувствовала эти ножи. Куда бы они делись — провалились, что ли, сквозь чёртов пол? Да, я сомневалась, да, это сомнение было муторным, тошнотворным, но это было всего лишь чувство, причём нелепое, ножи были здесь, стоит мне наклониться, и я найду их без всякого труда, а Беллок не сможет добраться до меня. Никто не сможет добраться до меня, потому что я заперла дверь, и…

Я заперла дверь?

Я замерла на краю кровати, и моё дрожащее дыхание стало единственным оглушительным звуком в тишине.

Конечно, я её заперла. Я всегда так делала. Эта комната не так уж отличалась от той, которую Пол устроила для меня, и запирать ту было привычкой… но, возможно, в темноте ночи и суматохе этого чужого места я забыла?

Я поднялась, выскользнула из штанов, затем на цыпочках прошла к другой стороне комнаты. Мои пальцы нащупали стену, другую стену… а затем — петли.

Дерево.

Ручка.

Я повернула её, металл был холоден в моей ладони. Дверь не поддалась.

Видишь? — сказал Ларк у меня в голове, и я снова увидела его, раскинувшегося нагим в моих одеялах. Он бы вляпался в такие неприятности, если бы Аранк нашёл его там, проводящего ночь в постели другой птицы… и всё же он пришёл, всё же занимался со мной сладкой любовью, всё же терпел мои бесконечные сомнения и навязчивости. Я же говорил, нечего бояться. Иди сюда и поцелуй меня, ведьмочка.

— Нечего бояться, — прошептала я в темноту.

Кроме того, что бояться нужно было всего.

Я действительно проверила эту дверь как следует? Может быть, её просто заклинило. Может быть, я на самом деле не тянула за неё, слишком отвлечённая воспоминанием о Ларке и зияющей пустотой горя, выедавшей мой живот… может быть…

Мои пальцы снова нашли ручку.

Короткий, резкий рывок. Никакого движения.

Вот. Пора ложиться спать. Я поспешила обратно к другой стороне комнаты, снова ударилась пальцем и проглотила ещё одну волну ругательств. Сейчас было бы так просто зажечь свет. Дагаз, Совило, самое лёгкое заклинание в мире, если бы только кто-нибудь не мог открыть дверь и увидеть…

Нет, я же заперла её.

Разве нет?

Чёрт. Чёрт, чёрт.

Было поздно. Я была измотана. Восемь дней в тюрьме и ночь почти без сна; завтра мы выезжаем рано, и впереди ещё один долгий день в седле. Мне нужно было спать, а вместо этого я снова, пошатываясь, шла к двери в кромешной тьме, железные обручи страха всё туже сжимали лёгкие и живот. В последний раз, значит, в последний раз, и на этот раз я должна сделать всё правильно, на этот раз я должна быть уверена…

Я потянула.

Никакого движения.

Тогда ещё два последних раза.

Три. Четыре. Ладонь стала влажной на холодной металлической ручке.

Пять и, чёрт возьми, можно ли вообще повредить замок, если дёргать его слишком часто? Я ведь могла сама себе вырыть могилу, дёргая дешёвый трактирный замок снова и снова, пока он не сломается — что если этот пятый раз стал последней каплей, и механизм сдастся на шестой проверке…

Я попробовала в шестой раз.

Ничего не сломалось.

Я должна была остановиться. Я должна была спать. Я знала, я знала, я знала и всё же тревога продолжала дрожать в каждой моей жилке, бесконечная мгла неуспокоимых сомнений; я проверяла замок снова и снова, пока почти не расплакалась от усталости, и когда наконец рухнула на колючий соломенный матрас, далеко за полночь, мои сны были ярки от яростного оранжево-золотого пламени огнерождённых.

Я проснулась на рассвете. Даже недели недосыпа не могли сдвинуть укоренившиеся за всю жизнь ритмы моего тела.

Замок всё ещё был заперт.

Конечно, был — осознание этого навалилось на мои конечности, словно тяжесть многодневной усталости. В тусклом утреннем свете, просачивающемся между дверью и порогом, казалось почти немыслимым, что могло быть иначе.

Ты и твои навязчивый идеи, ведьмочка…

Я выругалась про себя, натягивая штаны и собирая ножи, голова затуманена усталостью. О чём я вообще думала? Пережить ещё один день в компании Дурлейна и так будет непросто; сделать это, поспав всего четыре часа, — куда, куда хуже. И ради чего? Теперь, когда я рассматривала всё это здраво, было кристально ясно, что Беллок мог бы прожечь эту дверь одним движением руки, с замком или без и, к слову о Беллоке…

Нам нужно было убираться отсюда к чёрту.

Не время медлить и корить себя; этим я смогу заняться позже. Сначала нужно убедиться, что к тому моменту, как мы доберёмся до горы Гарно, всё ещё будет принцесса, которую можно спасти.

Внизу Дурлейна не было видно, зато Фроде уже суетился между мечами и мёртвыми оленями, гладко выбритый и модно одетый, как и прошлой ночью. Лорд Гиврон купил мне новую лошадь, сообщил он, чтобы заменить ту, что, к сожалению, сломала ногу накануне. Я должна отнести своему хозяину завтрак и поесть сама, а затем меня ждут в конюшнях, чтобы подготовить наших коней.

Мой хозяин.

Я даже не смогла выжать из себя должного чувства злобы. Облегчение было слишком сильным, по крайней мере, не придётся ещё один день быть прижатой к нему в седле.

После того, что, чёрт возьми, произошло прошлой ночью, эта извращённая пародия на близость была бы, мягко говоря, неловкой.

Кухарка смерила меня мрачным взглядом, когда я проскользнула на кухню, явно не умиротворённая тем объяснением, которое Кьерсти дала моему отсутствию. У двери меня уже ждал большой поднос. На нём стоял завтрак, достойный королей — хлеб с мягким сыром и укропом, два яйца с жидкими желтками, небольшая тарелка ягод, а рядом стояла миска каши, комковатой и водянистой, без единой ложки мёда.

— Для тебя и его милости, — сказал мне рыжеволосый брат Кьерсти, глядя извиняюще, когда передавал еду.

Я выдавила улыбку.

— Спасибо.

Я ведь не сопротивлялась.

Я терпела. Я подыгрывала. Единственный способ выжить в мире, где само моё существование было преступлением и где шансы всегда и везде были против меня… и затем я толкнула незапертую дверь в комнаты Дурлейна и обнаружила, что они пусты; из-за двери ванной доносился звук льющейся воды.

Его горячие ванны.

Его маленькие роскоши.

Та самая причина, по которой я застряла здесь, таская его завтрак, спя на неровных соломенных матрасах, покорно улыбаясь людям, которые обращались со мной как с грязью, и ярость вспыхнула в моих жилах с такой внезапной яростью, что я едва не задохнулась.

Я с грохотом опустила поднос на стол, достаточно сильно, чтобы тарелки и ножи зазвенели. Похоже, никто не услышал; как акт неповиновения, это было жалко недостаточно.

Это было глупо. Непростительно глупо. Если ты дашь отпор, они сделают тебе ещё больнее — я знала, я знала, и всё же…

Я застыла, уставившись на шкафы и ничего не видя, пока мои мысли переворачивались вверх дном.

И всё же прошлой ночью я попыталась подыграть и Дурлейн за это меня осадил. Я извинилась, когда решила, что должна была, вчера утром и он велел мне прекратить. Я позволила ему взять поводья с того самого момента, как он вытащил меня из тюрьмы Свейнс-Крик, и вместо того чтобы оценить мою покорность, он заявил, что я должна вносить свою долю.

Выходило, что моё отсутствие сопротивления раздражало его ничуть не меньше, чем нож, который я приставила к его горлу. И если это было так…

Я посмотрела на поднос.

Я посмотрела на дверь ванной.

Я взяла свой завтрак тихо, осторожно и сбежала.

К чёрту всё это. Если Дурлейн будет удивлён, обнаружив на своём столе лишь миску безвкусной каши, когда выйдет из ванны, что ж, это исключительно его проблема.