В естественнонаучной работе или в социально-гуманитарных научных исследованиях использование метода анализа необходимо и даже неизбежно.
Перед учеными, занимающимися естественными науками, находятся вещи материальные, подлинно существующие. Отдельно скажу о математике – ее не относят к естественным наукам, поскольку математики работают не с реальными предметами, а с абстрактными цифрами. Пожалуй, этот вопрос нужно рассматривать особо, нельзя смешивать его с естественными науками. Предметы естественных наук проявляются с внешней стороны, но закономерности их формирования таятся внутри, то есть сначала нужно прибегнуть к методу анализа, как говорится, пробить брешь, а уж потом проникнуть внутрь.
Ученые, занимающиеся социально-гуманитарными науками, работают с очень сложными предметами: древними текстами и другими письменными источниками, с современными материалами, социальными потрясениями разного рода и текущим общественным строем в целом. Для археологов важна не просто материальная ценность того или иного артефакта, но их историко-культурное и временное значение. Все эти предметы поначалу предстают как неотшлифованные драгоценные камни, и без применения метода анализа проникнуть в их суть трудно.
Я говорю об этом лишь для того, чтобы еще раз напомнить – в научных исследованиях без анализа не обойтись. Но не стоит забывать, что, несмотря на его ведущую роль, иногда можно прибегнуть к небольшим обобщениям, к синтезу.
Лично у меня свой взгляд на эту проблему. Я считаю, что анализ и синтез – это два базовых типа человеческого мышления. Анализ – это «раздвоение единого», а синтез – «совпадение двух в одном». В этих двух аспектах и заключается отличие западной цивилизации от восточной: на Западе в основном придерживаются аналитической модели мышления, а на Востоке – синтетической. Однако не следует забывать, что это верно лишь в общих чертах, поскольку чистого анализа и чистого синтеза не существует – оба понятия постоянно находятся рядом, и в зависимости от обстоятельств выказывается предпочтение тому или другому.
Но все это лишь пустословие, которым проблем не решить. Теперь же пришло время настоящих примеров, тем более что их предостаточно. Сейчас я читаю одну книгу по эстетике, поэтому поговорю именно о ней.
Даже будучи темным и диким, человечество уже знало о феномене прекрасного. Это понимание есть даже у некоторых животных. Так, например, у некоторых видов самец красивее самки. У людей же все наоборот: женщины красотой превосходят мужчин. Но что есть красота, в чем ее сущность? Философы Востока и Запада за две тысячи лет сильно разошлись в этом вопросе. Ян Синь и Гань Линь в «Принципах эстетики» писали: «В истории китайской эстетики исследования о сущности прекрасного были самобытными и сильно отличались от западных. Западная история эстетики, исследуя сущность прекрасного, напрямую связывает ее с мировоззрением; китайская же весьма неприхотлива и не так прямо и плотно связана с мировоззрением»[302]. Лично я понимаю это так: восприятие картины мира неотделимо от базовой модели мышления, а западная модель – аналитическая. Ранние западные философы понимали, что «прекрасное сложно». Но им было нелегко отделаться от старой привычки, а точнее, изменить собственную натуру, поэтому, встречаясь с прекрасным, они пытались его анализировать. Еще во времена античности каждый философ обладал своими собственными уникальными приемами для изучения прекрасного. Немного расскажу об этом, взяв за основу книгу «Принципы эстетики».
Платон придерживался собственной идеалистической эстетики, а его ученик Аристотель противился ей и полагал, что красота кроется непосредственно в самой вещи, в «в величине и порядке» ее формы. Леонардо да Винчи считал, что красота отнюдь не является воплощением божества, а существует в реальной жизни, и с ее помощью можно осознать природу вещей. Александр Готлиб Баумгартен[303] в XVIII веке предложил создать новую науку – «эстезиологию», поскольку ни одна из существующих на тот момент дисциплин не изучала чувственное восприятие. Позднее эту науку стали называть «эстетикой», и с тех пор почти каждый видный западный философ вплетал эстетические идеи в систему своего философского мышления. Иммануил Кант воздвигал свою эстетику на фундаменте идеализма раннего трансцендентализма. Он полагал, что прекрасное может быть только субъективным. Уильям Хогарт[304], исследуя красоту, писал: «Правила, которые я имею в виду, следующие: целесообразность, многообразие, единообразие, простота, сложность и величина – все они принимают участие в создании красоты»[305]. Георг Гегель в философии был объективным идеалистом и считал абсолютный дух природой всего мира, а красоту – чувственным проявлением идеи. Дени Дидро утверждал, что «красота – это связь». Он говорил: «С точки зрения философии, все, что может вызвать в нас осознание связи, является красивым». Бок унаследовал традиции английского эмпиризма и признавал объективность прекрасного, а также утверждал, что прекрасное – это свойство предмета. Н.Г. Чернышевский высказал мысль, что «прекрасное есть жизнь», ему принадлежит такие слова: «Прекрасно то существо, в котором видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям, прекрасен тот предмет, который выказывает в себе жизнь или напоминает нам о жизни»[306]. Г.В. Плеханов не поддерживал эту точку зрения полностью, но говорил: «…диссертация нашего автора [Чернышевского] все-таки была в высшей степени серьезным и замечательным произведением»[307].
Выше я очень кратко рассказал о взглядах на прекрасное самых значительных, на мой взгляд, западных философов за последние две тысячи лет. Хотя, конечно, на самом деле таких высказываний гораздо больше, но я не могу представить здесь каждое из них.
Вдруг перед моим внутренним взором возник образ огромного и мощного слона, а вокруг него я увидел толпу слепцов, тянущих руки своей почитаемой философии, покалывая или поглаживая величественное животное. И вот кто-то выхватывает нож анализа, крича, что наконец-то постиг истинный облик зверя. Каждый вздымает свой флажок с написанным на нем словом «прекрасное». Так образуется новая наука – эстетика. Она не может (и, полагаю, никогда не сможет) четко объяснить характер предмета изучения, который подобен фее реки Ло, которая вышла из-под кисти Цао Цзы-цзяня[308] и «как вспугнутый лебедь парит, с летящим драконом изяществом схожа»[309], или же трем священным горам над морем, – и так же недосягаем. Форма проявления прекрасного не облегчает постижение его сущности. Что до меня, то я не философ и не ученый, но даже мне известно – вопросы прекрасного в сто раз сложнее, чем о них говорят. Человек может воспринимать красоту глазами, ушами, носом, языком и даже всем телом. К тому же в этом мире, во всей нашей необъятной вселенной так много различий – между мужчинами и женщинами, между старыми и молодыми, между разными классами, регионами, нациями, религиями, эпохами, культурными уровнями, знаниями. Разумеется, такое разнообразие не может не влиять на понимание и восприятие прекрасного. К тому же недальновидно преуменьшать и силу предрассудков. Например, в одной книге я прочел историю о правителе, у которого была одноглазая фаворитка, так вот он считал, что у всех прочих людей второй глаз – лишний. А у некоторых народов Африки понимание красоты настолько причудливо, что и вовсе способно шокировать. Эстетическое чувство постоянно меняется как в социальной группе, так и у отдельного человека. Помните, когда заговорили о том, что в моде брюки клеш, весь город оделся в них за одну ночь. А потом они так же мгновенно исчезли. Разве не сложно рассуждать о красоте и чувстве прекрасного в подобных обстоятельствах?
На Западе тоже есть умные люди, и один из таких – великий немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гёте. Приведу здесь цитату из бесед с ним, записанных секретарем и другом Гёте Иоганном Эккерманом: «Право, нельзя не смеяться над эстетиками, – сказал Гёте, – которые мучительно подыскивают абстрактные слова, силясь свести в одно понятие то несказанное, что мы обозначаем словом красота»[310].
Как же замечательно сказано! Ведь и сегодня, двести лет спустя, эта фраза по-прежнему актуальна для восточных и западных стран, и в особенности – для Китая.
Теперь, пожалуй, перейдем от Запада к Китаю, но оставим основной тему анализа и продолжим говорить об эстетике, а попутно обсудим «раздвоение единого» и «совпадение двух в одном».
Итак, для начала напомню, что последние две тысячи лет в Китае также велись дискуссии вокруг загадки красоты и чувства прекрасного, но их цели были иными, нежели на Западе. Сошлюсь здесь на страницы 35–56 «Принципов эстетики», чтобы не вдаваться в излишние подробности.
Новое время открыло западной эстетике дорогу в Китай. Многие наши ученые с интересом взялись за ее изучение и всего за несколько десятилетий вывели на передовой край науки. В университетах учреждаются кафедры эстетики, открываются исследовательские институты, пишутся бесконечные монографии и статьи. Аргументы противоречат друг другу, ученые расходятся во мнениях, начинают шумно спорить, каждый настаивает на своем и не соглашается с мнением оппонента. Убедить друг друга они не могут, но это и не удивительно. Красота – штука ощутимая, но неосязаемая. «Если вы не спросите о красоте, то покажется вам, что вы ее понимаете, если же спросите меня, я почувствую свое бессилие и невежество». И поэтому похожий на карикатуру образ толпы западных философов-слепцов, окруживших слона и щупающих его, вновь возник перед моим внутренним взором.
В Китае есть одна очень меткая поговорка, смысл которой в том, что ученик превосходит учителя. Те «абстрактные слова», о которых говорил Гёте, сегодня добрались до нашей страны, и их количество постоянно растет, а «абстрактность» усилилась до предела. Мне попадались статьи китайских специалистов по эстетике, в которых спекулятивные понятия громоздились одно на другое, и их сложность была действительно пугающей. Для меня, не обладающего особыми способностями к философскому мышлению, это выглядело как нечто недоступное и запутанное; пробиться сквозь эти дебри было просто невозможно. Понимают ли сами эти любители чрезмерного анализа свои «термины»?
Теперь вернемся к «раздвоению единого» и «совпадению двух в одном».
Все знают, кто первым снова обратился к тезису о «раздвоении единого». Но это не так важно, ведь в научных кругах ту или иную тему может выдвинуть любой ученый. И это не означает, что в дальнейшем у него будет на нее «монополия». Но порой наступают такие времена, когда с тем или иным тезисом можно только соглашаться, а все несогласные автоматически считаются преступниками. Даже почтенный философ марксизма-ленинизма, который выступил с идеей «совпадения двух в одном», встретил сопротивление и получил клеймо ревизионера. Такой же «славой» пользовалась и тема восточного синтетического мышления. Это необычайно странно, и как не сожалеть, что наша наука опустилась до такого уровня! Хотя по большому счету в Китае того времени уже не было никакой науки. Звучал только голос одного человека, с которым все лицемерно соглашались, и итоги этого известны всем. Я полжизни участвовал во всевозможных политических движениях, на меня навешивали различные ярлыки, и мне также приходилось навешивать их на других людей. Поначалу мне казалось, что я сразу и без всяких наставлений понял суть ревизионизма. Но чем больше я размышлял об этом, тем сильнее запутывался, будто блуждал в густом тумане. Политика реформ и открытости ознаменовала собой конец всяческих «пересмотров» и начало всеобщего подъема. И теперь, когда экономика всего мира переживает застой, Китай процветает и развивается. Сейчас перед нами открываются великолепные перспективы, и даже я, девяностолетний старик, испытываю огромную радость по этому поводу.
«Раздвоение единого», судя по всему, отразило открытие делимости атома, и это понятие стали относить только к материальным предметам. Но тут же возник вопрос – можно ли разделять до бесконечности? Как водится, появились и две противоположные точки зрения – согласно одной, делить можно сколько угодно, другая выражает в этом сомнение, но обе они относятся к академическим проблемам, которые можно обсуждать. Лично меня очень удивило, что автор идеи о «раздвоении единого» в защиту своей позиции процитировал даосского мыслителя Чжуан-цзы: «Если от палки длиною в вершок каждый день отнимать половину, не закончишь и через десять тысяч поколений»[311]. Немного поразмыслив, можно понять, что «раздвоение единого» основывается на физических понятиях, а высказывание Чжуан-цзы относится к математическим понятиям. И поэтому они абсолютно различны, ну как можно было их перепутать?! Автор концепции, называющий себя философом, не смог уяснить даже этого. Не передать, как же сильно меня это огорчило… Одной дубинкой из себя способность к философии не выбьешь! Некоторые знаменитые ученые, приглашенные на дискуссию по данной теме, также не выразили своего несогласия, и это изумляет и пугает меня еще сильнее. Сейчас вопрос о бесконечной делимости вещества уже столкнулся с неделимостью кварков, и никто не осмеливается сказать, как все будет разворачиваться в будущем.
В начале этой статьи я говорил о западных средствах анализа, после перешел к описанию формирования западной эстетики, упомянул о вопросах «раздвоения единого» и «совпадения двух в одном». Думаю, что западный метод анализа привел к блестящим успехам в науке, технике и других областях знания, поспособствовал прогрессу человеческого общества, но в то же время породил многочисленные проблемы, которые в будущем могут обернуться катастрофой. Восточный (китайский) метод синтеза также принес человечеству немало хорошего, но в нем присутствует своя предвзятость. Сегодня мы должны направить усилия на слияние этих течений, чтобы они дополняли друг друга. И тогда перспективы развития человечества смогут стать необыкновенно яркими, а дорога в будущее – прямой и широкой. Таково мое убеждение.
16 сентября 2002 года