Мне почти девяносто лет, я устал телом и душой. В научных исследованиях после восьмидесяти лет уже невозможно ничем воодушевиться, но хочется все же задействовать последние силы. В глубине души я все еще хочу заняться некоторыми крупными вопросами, например происхождением буддийского учения Махаяны или проблемами классификации языка пали. Об этих вопросах я непрерывно размышлял несколько десятилетий и собрал большое количество относящихся к этой теме материалов. Признаюсь, несколько раз я все же порывался писать, но мысли о возрасте заставляли меня, глубоко вздыхая, раз за разом отказываться от этой идеи.
Великий Сюаньцзан закончил свой перевод «Маха-праджняпарамита сутры», когда ему исполнилось шестьдесят пять лет, а позже, в первый год Линьдэ (664), ученики попросили его перевести «Маха-ратнакута сутру». «Видя помыслы своих учеников, учитель перевел несколько строк канона с санскрита, а затем, помедлив, обратился ко всем: „Канон сей столь велик, как и сутра ‘Праджна’, и сил моих, старика Сюаньцзана, на перевод его не хватит“»[276].
Но мне сейчас на двадцать пять лет больше, чем Сюаньцзану в то время… И пусть пока я не думаю о скором уходе в мир иной, но вынужден признать, что жизненной энергии у меня стало куда меньше. Однако я совершенно точно пока не планирую залечь на кладбище Бабаошань и даже надеюсь дожить до 108 лет, хотя силы постепенно оставляют меня.
Я стараюсь не обращать внимания на старость и по-прежнему пишу эссе и очерки, а если мне попадается новый журнал или книга – увлеченно читаю сочинения молодых, ведь они могут научить многим полезным вещам. Как говорится, молодежь умна не по годам, и я с этим совершенно согласен. А привычка не сидеть без дела, о которой я много раз упоминал, не позволяет мозгу расслабиться – я постоянно заставляю его работать. Чтение новых книг и статей дает возможность свежим мыслям и рассуждениям проникнуть ко мне в голову. Знаете, в прошлом я мог взять чистый лист бумаги и просто записать то, что хотел бы использовать в будущей работе. Теперь же у меня нет сил на длинные статьи, и я, увы, теряю многие ценные материалы, упускаю важное… о, как же я об этом сожалею!
Но все-таки я нашел хитрый способ и решил эту сложную задачу, используя название сочинения крупного ученого-конфуцианца конца эпохи Мин и начала эпохи Цин Гу Тинлиня (его второе имя – Гу Яньу) «Записи ежедневных познаний». Но я же хорошо себя знаю и на фоне господина Тинлиня являюсь не более чем ничтожным насекомым, смотрящим вверх. Полностью заимствованное название неизбежно вызвало бы обвинения в нарушении авторского права. Господин Тинлинь мог бы выбраться из-под земли или спуститься с небес в наш бренный мир, в зависимости от того, где находится, прийти в суд и подать на меня жалобу. Вероятно, тогда мне пришлось бы отвечать за свой поступок. Чтобы избежать этого, я добавил к названию слово «новые», получив «Новые записи ежедневных познаний», дабы не совершать преступление.
Я разбираюсь в эстетике и литературной критике поверхностно, но, как мы часто видим, дилетантский подход позволяет человеку легко формулировать мнение. И порой оно оказывается верным, потому что неспециалист смотрит свежим взглядом. Такой подход мне близок, я всегда считал, что эстетика – это заграничная штучка, созданная западными учеными. Ее основой является модель чистой оценки, столь характерная для западных наук. По ней все анализируется, анализируется и еще раз анализируется. Неизвестно, куда и к чему это может привести. Что ж, европейские веяния добрались и до Востока, китайские ученые их приняли и даже достигли некоторых успехов. В процессе становления этой области науки в Китае возникали разные школы, каждая со своей правдой, и, по всей вероятности, споры между ними не прекратятся никогда. Литературная критика тесно связана с эстетикой. В Древнем Китае этими науками, конечно, занимались, но у них даже названия не было, оно появилось позднее уже под влиянием Запада. Мы научились западному методу анализа, и мне иногда кажется, что овладели им лучше своих учителей – исследуем все до мельчайших деталей и создаем новые термины в самых разных областях. И при виде этих терминов такой простодушный человек, как я, порой теряется и испытывает трудности с пониманием статей, в которых они употребляются.
Литературная критика в Древнем Китае такой не была. Недавно я прочитал статью Чжан Фусюня «Манера оценки овеществлением»[277]. Это очень хорошая работа, и я процитирую здесь отрывок из нее, а также приведу несколько примеров, чтобы точнее передать смысл оригинала:
«Философия превращает материальные предметы в абстрактные нематериальные категории, а поэзия, напротив, возвращает нематериальные категории к состоянию материальных предметов. Для поэтического стиля характерны „непостижимость, которую не осознать, осознание, которое сложно выразить“[278], он относится к нематериальным категориям. Чтобы читатели могли четко понять эти абстрактные, таинственные, непостижимые особенности стиля, чтобы им было легче овладеть этими особенностями, теоретики поэзии часто прибегают к овеществлению и описанию, возвращая нематериальным абстрактным категориям, относящимся к стилю, вид материальных конкретных объектов, которые живо предстают перед взором читателей, оставляя неизгладимое впечатление. Это и есть то, о чем говорилось в „Общих словах о поэзии“ из „Общих слов об искусстве“[279]: „Не описать дух гор, потому и говоришь о нем облаками и вечерней зарей, не описать дух весны, потому и говоришь о нем травами и деревьями“».
Далее автор приводит в пример некоторые известные сочинения, прежде всего он обращается к «Категориям стихов» («Ши пинь») Чжун Жуна. Большинство из них хорошо известны ученым, а освежить их в памяти будет весьма полезно любому исследователю. Автор также ссылается на некоторые монографии и отдельные сочинения. Пересказывать их здесь я считаю излишним и предоставлю читателю самостоятельно с ними ознакомиться.
Но есть одно сочинение, довольно редко цитируемое, которое точно демонстрирует так называемую «оценку овеществлением». Это «О делах» Хуанфу Ши эпохи Тан. Я не постыжусь снова заняться плагиатом и опубликую его здесь, чтобы избавить читателей от тягот поиска, но сперва скажу о нем пару слов. «Оценка овеществлением», о которой говорит автор, похоже, ограничивается только литературными произведениями, однако в Древнем Китае этот метод применяли также для анализа каллиграфии, здесь наиболее известны слова Ван Сичжи об этом искусстве: «Дракон перепрыгнул ворота, тигр уснул в палатах»[280].
Итак, сочинение Хуанфу Ши:
Стиль Янь-гуна (Чжан Юэ)[281] подобен дворцу, выстроенному из мощных ветвей и стволов камфорных деревьев, с балками сверху и стрехами, и дворцу тому нипочем смена погоды и времен года, он может быть местом, где Сын Неба[282] принимает своих придворных. Стиль Сюй-гуна (Су Тина)[283] подобен звуку барабанов, флейт, колоколов и гонгов, перьям, украшающим зубцы на подвеске для музыкальных инструментов, где расположены все эти инструменты, чтобы совершить подношение жертв духам в храме предков. Стиль Ли из Бэйхая (Ли Юна)[284] подобен воинам в черных доспехах с алыми перьями на шлемах, огромному войску на просторах равнин, мощным тучам и быстрому ветру, устрашает, словно яростный тигр, словно гром барабанов, зовущий войско в поход. Стиль Цзя-чанши (Цзя Чжи)[285] подобен высокому чиновничьему убору с резной шпилькой в нем, чиновнику, что стоит на императорском дворе, откинув полу платья, с нефритом на поясе, чья служба примерна, ибо он соблюдает законы, а значит, и мораль. Стиль Ли-юаньвая (Ли Хуа)[286] подобен императорскому паланкину из золота и яшмы, настолько он изящен и искусно украшен резными фениксами и драконами, внешне он выглядит ярко, а изнутри полнится содержанием необыкновенным. Стиль Дугу-шаншу (Дугу Цзи)[287] подобен высящимся обрывистым горным вершинам, пронзающим небосвод, соснам и причудливым валунам, упавшим в ущелье, но нет в нем мягкости и спокойного течения, и всякий, в ком высока добродетель, того избегает. Стиль Ян Ячжоу (Ян Яня)[288] подобен необыкновенному длинному мосту, всадникам в латах, что переправляются в ночи через реку, сильным и бесстрашным, поражающим мощью и приводящим в трепет всякого, кто видит их, но при том чересчур бунтует в нем гул барабанов, и всякий добродетельный муж должен быть из-за того осмотрителен. Стиль Цюань Вэнь-гуна (Цюань Дэюя)[289] подобен огромному богатому дому с красными вратами, пространство его велико, есть там галереи и коридоры, житницы и конюшни, всюду окна и двери, но нет новых строений и красоты, и всякий может взирать на него, лишь вытянув шею. Стиль Хань-либу (Хань Юя) подобен осеннему половодью Великой реки на тысячи ли, поднимается, как грозовой ветер и штормовые волны, и разлив его необъятен, но вода та служит для орошения, и роль ее в этом важна и тонка. Стиль Ли Сянъяна (Ли Ао)[290] подобен гусю в ночи над южным городом Яньши, журавлю на рассвете над северным Хуатином, клекот его звонок и тосклив, но стиль этот полон таланта и свежести, свободы и возвышенности. Стиль моего покойного друга императорского советника Шэня-цзяньи (Шэнь Ячжи)[291] подобен стремительному полету орла, бросающегося за дичью, исчезающего в огромном, светящимся изумрудными оттенками небе, бурному росту травы, он сверкает, как парящие лепестки, прелестен и изящен, как цветы, прекрасен, как взмах лошадиной гривы. Много и прочих тех, кто расшивает слова жемчугом, и называть их здесь по одному не могу.
Полагаю, это и есть литературная критика с китайской спецификой, именно такова «Оценка овеществлением», о которой говорил господин Чжан Фусюнь. Западные критики из-за влияния аналитического мышления, присущего их культуре, совершенно непроизвольно разбивают сочинение на части и рассматривают его по пунктам: 1, 2, 3, 4 или A, B, C, D. Также они могут прибегнуть к разным новым терминам, от количества которых просто глаза разбегаются, ну и, конечно, в конце делают некий вывод. Но сумеет ли рядовой читатель получить живое и цельное впечатление от такой критики? Думаю, это очень сложно. Китайская литературная критика, напротив, способна вызвать именно такие чувства, и примером тут служит то самое сочинение Хуанфу Ши, которое я привел выше. Метод высказывания оценки с помощью овеществления появился, как я думаю, на основе китайского (или восточного) синтетического склада мышления, противоположного западному аналитическому. Но должен сразу оговориться: я вовсе не считаю, что на Западе есть только анализ, а в Китае – исключительно обобщение и синкретизм. Абсолютно чистый анализ или абсолютно чистый синтез невозможны, разумеется, они взаимно проникают друг в друга, и это совершенно естественно.
Господин Чжан Фусюнь говорил о проблемах литературной критики, используя теорию «нематериальных категорий» и «материальных предметов», я в своем ничтожестве не смею выразить восхищение по этому поводу. Однако самое большее, что можно ожидать от его точки зрения, – что она может лишь решить вопрос китайской литературной критики, не одобряя западную. Мое же объяснение сочетает и восточную, и западную теории, я в нем полностью уверен и призываю специалистов обратить внимание на эстетику и литературную критику с китайской спецификой.
Если быть совсем конкретным, то говорить я буду об истории китайской литературы на китайском языке.
Историю китайской литературы я изучал в старшей школе и читал, помимо прочих, книгу Ху Ши «История литературы на байхуа». Когда-то я был знаком и с «Историей женской литературы в Китае», но содержание этой книги давно вылетело из моей памяти. Позднее, уже в университете, я изучал «Историю поэзии» Лу Каньжу и Фэн Юаньцзюня, «Историю современной китайской литературы» Цянь Цзибо, «Иллюстрированную историю китайской литературы» Чжэн Чжэньдо. Книга господина Цяня была наиболее причудливой, в ней рассказывалось только об авторах, пишущих на вэньяне, например, о Ван Кайюне. Книга Чжэн Чжэньдо была популярна более других, ее заказывали многие студенты, однако, похоже, она так и осталась изданной лишь частично, превратившись в стрекозу с отрезанным хвостом.
После образования Нового Китая, уже в 1950-е годы, я также прочитал несколько книг по истории литературы. Более всего мне запомнилась «История китайской литературы» под редакцией господина Ю Гоэня из Пекинского университета и «История китайской литературы» под редакцией господина Юй Гуаньина из Исследовательского института литературы Китайской академии наук, позже преобразованной в Китайскую академию общественных наук. Все это объемные труды, написанные коллективом авторов. В те годы процветал односторонний взгляд на вещи, и все руководствовались одной только волей «Большого брата». Находя в старых книгах слово «народный», люди ликовали. Оба главных редактора были людьми большого ума и эрудиции, однако в подобной атмосфере проявлять собственные достоинства просто не допускалось.
Также я прочитал «Историю китайской литературы» господина Линь Гэна – поэта с ярким творческим воображением и множеством оригинальных взглядов на китайскую словесность. Недавно я вновь принял участие в работе по присуждению Всекитайской премии в области литературы и прочитал несколько новых изданий «Истории китайской литературы». Конечно, пороки пятидесятых годов давно искоренены, и я должен быть доволен. Но тут пробудилась моя старая привычка все оценивать и бросаться от одной идеи к другой. Мне начало казаться, что эти тома по-прежнему не могут удовлетворить меня полностью, что в них чего-то не хватает. Так чего же? Оставив незначительные вопросы, приведу один показательный пример – проблему драматических произведений. Этот жанр традиционно ставят в один ряд с поэзией и прозой. Некоторые серьезные исследования по истории литературы в Китае также не обошлись без упоминания китайского театрального искусства. Однако у меня сложилось впечатление, что в них чего-то не хватает. Слишком уж много задается вопросов, сложность которых весьма высока, слишком уж обширные области затрагиваются…
Резюмирую все эти вопросы и разделю их по проблематике на четыре большие группы.
1. Проблема внешнего влияния на китайскую драму
Китайская литература в своем развитии опиралась на собственные традиции, но в некоторых случаях литературные формы все же подвергались внешнему влиянию. Сильнее всего это сказалось на жанре драмы. Этот вопрос досконально рассматривается в «Истории сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» Ван Говэя. Данное произведение издается уже девяносто лет, до сих пор не написано ничего лучше. Но, прежде чем процитировать, я должен напомнить, что Ван Говэй использует в разных значениях слова сицзюй (театр, драма) и сицюй (китайский национальный театр). Я обращаюсь к слову сицзюй в общем значении, которое соответствует английскому «drama».
Приведу отрывок из «Истории сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» Ван Говэя:
Поскольку на территорию царств Вэй, Ци и Чжоу, постоянно сообщавшуюся с Западным краем, въезжали инородцы, попала туда и музыка государств Цюцы (Куча), Индии, Канго (Кангюй), Аньго, причем музыка Куча, перенятая в эпохи Суй и Тан, сохранилась поныне. Также попала в Китай драма других государств, как, упоминаемая в разделе «О музыке» «Старая история династии Тан» («Цзю Тан шу») пьеса «Ботоу», этот пример наиболее очевидный.[292]
Ван Говэй высказывает мысль о перетекании жанра из других государств в Китай и приводит конкретный пример, но более подробного описания не дает. С тех пор прошло девяносто лет, но изучение зарубежного влияния на китайскую драму так и не сдвинулось с мертвой точки, что бесконечно меня печалит.
2. Пьеса «Встреча с Майтрейей» на тохарском языке А (арси) и на уйгурском языке
За последнюю сотню лет в Синцзяне (Ван Говэй использовал термин «Западный край» в широком смысле, включая туда Цюцы, Аньго и Канго) неоднократно проводились археологические раскопки, в результате которых были обнаружены многочисленные древние артефакты. И мои нынешние исследования во многом построены на материалах тех экспедиций. Например, среди разнообразных текстов на древних языках оказалась рукопись пьесы на санскрите великого древнеиндийского поэта Асвагхоши, ранее в Индии неизвестная. Важность этой находки нельзя переоценить. Асвагхоша жил примерно во втором веке нашей эры, его пьесы – самые ранние в индийской истории, они появились на семь-восемь столетий позже древнегреческих драматических произведений, но раньше китайских. И нам теперь нужно выяснить, почему сроки появления драматических произведений в трех величайших древних цивилизациях настолько отличаются.
Помимо текстов на санскрите, были обнаружены рукописи на диалектах тохарского языка: тохарском А (арси) и тохарском В (кучанском), а также на древнеуйгурском языке. Среди них наиболее объемным и важным является текст «Встреча с Майтрейей». Согласно буддийскому учению, Майтрейя – это Будда будущего, поклонение ему зародилось в Индии и, добравшись до Синьцзяна, широко распространилось.
Некоторое время назад у меня вышла статья «Распространение верований в Будду Майтрейю в Синьцзяне»[293], на мой взгляд, она довольно информативна и интересна. Когда культ Майтрейи проник за заставу Юймэньгуань[294], его подхватили странствующие монахи и распространили по обширной китайской земле. Статуя «будды с брюшком» появилась почти в каждом доме, так что можно представить, до какой степени люди почитали Майтрейю. Однако я сосредоточусь не на поклонении этому Будде, а на литературном произведении «Встреча с Майтрейей», поскольку оно связано с драматическим искусством.
Рукопись, извлеченная из-под земли в Синьцзяне, – самая длинная из найденных и содержит 27 актов с самым разнообразным содержанием. Название пьесы на тохарском А (арси) звучит как «Майтрейя самити натака» («Пьеса о встрече с Майтрейей») и сразу дает понять, что это драматическое произведение. Как сказано в дополнении к рукописи, оригинал написан на «языке Индии», но поскольку он утрачен, мы не можем точно сказать, что это означает. Санскрит ли это? Не осмеливаемся утверждать. Уйгурская версия также содержит несколько экземпляров. Некоторые отправлены в Европу, другие остались в Китае. Название книги звучит как «Матрисимит». При переводе рукописи с тохарского А я пользовался уйгурским текстом и выяснил, что обе пьесы согласуются друг с другом: часть текста совпадает слово в слово, но есть и явные различия. Прежде всего в уйгурском названии нет термина «натака» (пьеса). Тохарский текст содержит множество театральных понятий, например «музыкальная интерлюдия в перерыве между актами», «поклон публике» и другие, а вот из уйгурского текста они пропали. Также в тохарском варианте есть и поэтические термины, такие как «этвам, гаутамакапилам», чего нет в уйгурской версии. Как может показаться на первый взгляд, эти нюансы говорят о том, что один из текстов – пьеса, а второй нет, но в действительности оба они – драматические произведения для постановки в театре, просто немного разнящиеся по характеру. Как бы то ни было, этот вопрос достаточно сложен.
3. Проблема сочетания стихов и прозы во «Встрече с Майтрейей»
В пьесе «Встреча с Майтрейей» сочетаются прозаические и стихотворные строки, что навело меня на мысль о китайской драме. Начиная с эпохи Юань и вплоть до современной пекинской драмы и прочих театральных школ такой стиль был вполне типичным. В древнеиндийских драматических произведениях, например в «Шакунтале», также сочетаются стихи и проза, равно как и в старых западных драматических произведениях.
4. Проблема комического амплуа
Некоторые немецкие ученые утверждают, что если в той или иной синьцзянской рукописи есть персонаж комического амплуа (видушака), то текст можно считать драматическим произведением вне зависимости от того, каким кажется его жанр на первый взгляд. Таким образом, комический персонаж – это обязательный элемент драмы. Думаю, что это правило вполне убедительно, но не может считаться универсальным, поскольку существуют драматические произведения и без комического персонажа.
Однако нельзя не признать, что забавный брахман из древнеиндийской драмы «Шакунтала» оживляет полотно спектакля. В истории развития китайской драмы также можно отметить комическое амплуа. Ван Говэй в «Истории сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» писал, что традиционный китайский театр развился из двух источников: представлений шаманов и артистов, выступавших на потеху публике. Целью первых было общение с духами, и основу этих представлений составляли танцы и пение, исполнявшиеся женщинами. Вторые же устраивались для забавы и развлечения народа, тут исполнителями были уже мужчины.
В «Исторических записках» есть отдельная глава «Жизнеописания остроумных [советчиков]», и само наличие жизнеописаний подобных лиц в исторической хронике говорит о некоторой их значимости. «История сунской и юаньской традиционной драмы сицюй» также много внимания уделяет комедии, а в главе «Композиция древних драматических произведений» упоминается амплуа фумо (второго героя), которое также является комическим.
Итак, я кратко высказался по некоторым вопросам, не углубляясь в них, поскольку это не основная проблема, которую я хотел обсудить. Главная же тема, которая меня занимает, касается драматического искусства, широко распространенного в древнем Синьцзяне. Слияние воедино местных и пришедших извне видов искусства (в основном индийских и написанных на санскрите) поспособствовало настоящему расцвету драматического театра в регионе. Ван Говэй не уделял этому никакого внимания ввиду того, что просто не имел данных, ведь пьесы на тохарском и даже уйгурском языках тогда еще не были открыты миру. Однако он заметил, что после эпох Северная Вэй, Северная Ци и Северная Чжоу «чужеземная драма вместе с нею [музыкой – Ц. С.] попала в Китай». Этому его высказыванию уже почти сто лет. В Китае же до сих пор не найдены даже следы чужеземной драмы, что прискорбно для истории нашей литературы. И устранить это досадное недоразумение чрезвычайно сложно, поскольку материалы следует искать в древнекитайской литературе, что уже практически невозможно. Остается опираться на новые материалы, найденные при раскопках, или на народную память – такой подход может обещать успех несмотря на то что, оба способа не дают никаких гарантий. Здесь можно лишь надеяться на старания нынешних и будущих исследователей драматического искусства.
Необходимость переписать историю китайской литературы я поднимал в сочинении «Океан знаний» и рассматривал проблему с точки зрения народности, идейности и художественности; теперь же я смотрю на ситуацию с точки зрения зарубежных истоков драмы. Убедительно прошу коллег высказывать мнения по этому поводу.
Более пятидесяти лет назад, в 1947 году, я написал статью «О переводе слова „будда“», где доказывал, что китайское слово «фо», обозначающее будду, не было напрямую переведено с санскрита, а произошло от слова «put» на тохарском А (арси) и «pud» на тохарском В (кучанском). Я много и, как мне казалось, безуспешно раздумывал о свойствах глухих и звонких согласных, но в конце концов все-таки вывел доказательство. Полагаю, та короткая статья имела большое значение для исследования истории китайского буддизма.
Спустя много лет, в 1989 году, я написал другую статью – «Повторное обсуждение перевода слова „будда“», где обосновал верность своего вывода сорокалетней давности, попутно уточнив, что мои тогдашние рассуждения о глухих и звонких согласных были лишними. Также я искал подтверждение тому, что китайский перевод слова «будда» («футу») происходит от бактрийского «bodo», «boddo», «boudo». Разрешить загадку, откуда же взялись два китайских слова «фо» и «футу» на первый взгляд кажется делом ничтожным. Однако это очень важный вопрос в истории раннего буддизма в Китае, и те, кто профессионально занимается этой темой, поймут, о чем я говорю.
Некоторое время назад норвежский профессор Йенс Браавиг подарил мне книгу «Буддийская рукопись» из числа «Manuscripts in the Schøyen Collection[295]», изданных в 2000 году в Осло. В предисловии говорилось, что все эти рукописи были найдены в ущельях Бамиана в Афганистане беженцами, укрывавшимися от тирании «Талибана»[296]. Часть манускриптов оказалась поврежденной, некоторые фрагменты могли и вовсе происходить из других регионов. Ряд текстов был выполнен письмом брахми, другие – кхара, в самой последней находке использовался греко-бактрийский алфавит. Эта рукопись относилась приблизительно к V веку нашей эры и по содержанию представляла собой буддийскую сутру. Ее толкованием занимался британский профессор Школы восточных и африканских исследований Лондонского университета Николас Симс-Уильямс. Обе стороны рукописи содержали по восемь строк. Слово «будда» упоминалось в ней несколько раз:
Recto 8-Verso 1 Bodd
Verso 3 Boddo Boddo
5 Boddo Boddo
5–6 Boddo
7 Boddo
8 Boddo Boddo
«o» и «d» писались двумя разными способами, однако это не повлияло на китайский перевод «футу».
Я не специализируюсь на исследованиях по китайскому, но читал немало трудов на эту тему. Среди них были сочинения таких именитых специалистов в области древнего и современного языка, как Ян Шуда, Ли Цзиньси, Ван Ли, Люй Шусян, Чжу Дэси, Гао Минкай. Насколько хорошо я осознал прочитанное – сказать сложно. Мое знакомство с предметом было не слишком глубоким и комплексным, уверен в этом.
Снова вспоминается старая поговорка: «Полная бутылка уксуса звуков не издает, в ополовиненной – уксус плещется». Что ж, у меня нет и половины бутылки, так что плещется уксус очень сильно.
В своей статье «Океан знаний» я касался данного вопроса, однако лишь в общих чертах. Неоднократно говорил об этом и в других сочинениях, но лишь немногие из моих коллег высказали и свою точку зрения. Словом, я согласен с моим учителем, господином Чэнь Инькэ, чьи идеи не теряют актуальности уже почти восемьдесят лет (к тому же он неоднократно повторял их, что говорит о его серьезном отношении к вопросу). Но пока выходит так, будто он настойчиво поучает, а слушатели пренебрегают его словами. И если я перескажу мысли Чэнь Инькэ сейчас, то, боюсь, они не прозвучат достоверно. Поэтому я поступлю как плагиатор и скопирую несколько абзацев из сочинений господина Чэня, относящихся к этой теме. Вновь обращаюсь с призывом к нашим научным кругам, особенно к тем, кто занимается исследованиями по китайскому, в надежде, что они обратят внимание на эти слова и проложат новую дорогу в данной области.
Господин Чэнь Инькэ в начале 1920-х годов учился в Германии и уже тогда размышлял над вопросом сравнительного изучения относящихся к одной языковой группе китайского и тибетского языков. В «Письме сестре» он писал так:
Ныне я с интересом изучаю тибетское письмо. Оно относится к той же языковой группе, что и китайский. Подобное родство связывает санскрит с греческим и латынью, а также английским, русским, немецким и французским языками. Поэтому в комментариях к рифмам можно сделать немало открытий.[297]
Темой задания по китайскому на университетских вступительных испытаниях в 1932 году стали парные надписи, сделанные господином Чэнь Инькэ, и это вызвало немалый интерес к его персоне. Сам же он изложил подробные разъяснения в статье «Обсуждение экзаменационных вопросов по китайскому с Лю Шуя»:
Пока сравнительное изучение китайского и других языков той же языковой группы находится в зачаточном состоянии, составить качественную грамматику китайского не удастся. <…> Европа оказалась под глубоким влиянием христианства. В прошлом европейцы считали иврит предком всех мировых языков, а прилегающие языки – восходящими к его ответвлениям. Современная сравнительная лингвистика достигла расцвета и избавилась от подобных заблуждений. Теперь можно сравнивать между собой родственные языки, такие как санскрит и фарси, постепенно выявляя особенности и прочих языков из данной языковой семьи. Благодаря этому лингвистика индоевропейских языков достигла нынешнего уровня развития. Чтобы выделить особые признаки и характер языка, не обойтись без комплексного анализа и сопоставления, при этом сравниваемые языки одной семьи должны быть схожи в общем и различны в нюансах. В противном случае невозможно будет сделать четкий вывод, также возникает опасность ошибочных определений особенностей языка. Такое исследование, полное натянутых толкований, подобно хаотичному оборотню. Языки одной языковой семьи предположительно восходят к одному источнику и разделились в гипотетическом процессе эволюции, каждый из них в общем похож на другие и отличается лишь в мелочах. Поэтому следует анализировать и обобщать их в вертикальном направлении (различать истоки) и в горизонтальном (сравнивать отличия). Таким образом, занимаясь сравнительной лингвистикой, необходимо обладать знанием истории, чтобы не принять «мошенника за родного отца» и не путать родственные связи. В прошлом французы прибегли к закономерностям, сложившимся между индоевропейскими языками при изучении китайского, и составили его грамматику для европейцев. Эту книгу скопировал Ма Мэйшу[298] – так появилась его «Грамматика» («Вэньтун»), которую назвали первой грамматикой в Китае. Однако метод использования закономерностей индоевропейских языков не следует перенимать полностью. Так, грамматика санскрита строится на объяснении корней слов. Если брать закономерности современных индоевропейских языков для анализа характерных особенностей мировых языков, если так же, фраза за фразой, рассматривать языки различных языковых групп, например китайский, можно натолкнуться на несоответствия, такое исследование не приведет к результату. Ах, грамматика «Вэньтун», в какой тупик[299] ты зашла![300]
Статья господина Чэня довольно объемная, здесь я привел лишь ту часть, которая имеет отношение к обсуждаемому вопросу. Надеюсь, ученые, желающие изучать китайский язык, добросовестно ознакомятся с полным текстом, прочитают его несколько раз и тщательно обдумают. Уверен, они извлекут немалую пользу. Чэнь Инькэ обращает внимание, что сино-тибетская или тибето-бирманская языковые семьи отличаются от индоевропейской, метафорично предупреждает – нельзя «принимать за родного отца мошенника», подгонять нашу работу под уже имеющуюся схему, навязывать исследованию китайского методологию анализа индоевропейских языков, и предостерегает, что такие исследования «не приведут к результату».
В «Собрании писем» из «Собрания сочинений Чэнь Инькэ» в «Письме к Фу Сыяню» он напоминает:
Если бы заблуждения Ма Мэйшу по-прежнему имели силу среди тех, кто занимается грамматикой китайского языка, их следовало бы полностью искоренить, заменить сравнительным изучением языков тибето-бирманской семьи.[301]
Господин Чэнь Инькэ утверждал, что «написать настоящую грамматику китайского пока не получится». Он говорил это более семидесяти лет назад, но и сегодня, полагаю, ситуация не изменилась. Мы по-прежнему не приступили к сравнительному изучению сино-тибетской или тибето-бирманской групп языков. И пока мы не выполним эту работу, особенности китайского языка навсегда останутся смутными и неопределенными. Важно, что ученые, исследующие только китайский язык или только тибето-бирманскую группу и не способные завершить свои исследования, должны объединить усилия – лишь тогда они достигнут успеха. Здесь возникает этический момент – ведь прежде чем добросовестно браться за дело, нужно сперва признать верными взгляды господина Чэнь Инькэ. А коль скоро мы даже этого не можем сделать, так к чему вообще обсуждать другие вопросы? Искренне надеюсь, что идеи господина Чэнь Инькэ привлекут внимание китайских ученых и их коллег из других стран мира.
Статья Чжан Шуанцина и Чжан Хуэйин «О приставках „бу“ 不, 布» из третьего выпуска «Чжунго юйвэнь» за 2002 год, на мой взгляд, может прекрасно дополнить утверждения господина Чэнь Инькэ, которые я привел выше.
По мнению господина Чэнь Инькэ, для того, чтобы китайский язык предстал перед нами в своем истинном обличии, необходимо применить к нему метод сравнительного анализа с родственными языками тибето-бирманской группы. Однако он не привел никаких конкретных примеров. Думаю, что упомянутая мною статья «О приставках „бу“ 不, 布» даже несмотря на излишнюю подробность может послужить таким примером. Название отсылает читателя ко второй главе третьего цзюаня «Сборника для чтения» Ван Няньсуня эпохи Цин. Ван Няньсунь полагал: «Появление в начале слов элементов отрицания „фу“ 弗, „бу“ 不 и „у“ 毋 несет лишь фонетическую функцию, а не смысловую». Далее цитируются слова Чжоу Фагао: «В древнекитайском „бу“ 不 и „фу“ 弗 могут рассматриваться как „приписки к началу слова“». Это относится к приставкам, рассматриваемым в статье. Авторы пишут: «На основе сказанного нашими предшественниками мы, с одной стороны, дополним материалы относительно приставок „бу“ 不 и „фу“ 弗, с другой – объясним, что приставки „бу“ 不 (она же „фу“ 弗) и „бу“ 布 (о приставках „у“ 毋 и „у“ 无 – смотри сочинение Чжан Хуэйин за 1998 год) имеют тот же источник, что приставка „бу“ в языках южных национальных меньшинств Китая, где она использовалась для выражения значения „фу“ („отец“ 父, „мужчина“ 夫, „батюшка“ 甫) в мужских фамилиях». Меня заинтересовала мысль об одном и том же источнике китайского и языков южных национальных меньшинств.
Объясняя приставку «бу» 布, авторы утверждают: «Фонетически приставка „бу“ 布 близка приставке „бу“ в языках южных национальных меньшинств. Обе они употребляются сходным образом и близки по значению». Ниже приводятся примеры из чжуанского языка. Прошу читателей ознакомиться с ними самостоятельно, они очень детальны и важны.
Все подобные примеры подтверждают, что грамматическая структура языков южных национальных меньшинств схожа со структурой китайского языка, и нам следует отыскать их как можно больше, чтобы иметь возможность провести сравнительный анализ китайского с языками его группы. Эта работа пропитана духом новаторства, и если в ней примут участие заинтересованные ученые, то через несколько лет постепенно сформируется целая научная система. И тогда мы сможем наконец увидеть истинный облик китайского языка. Успех сравнительного изучения индоевропейских языков доказывает это.
Едва дописав «Дополнение» и еще не передав его в редакцию, я получил прекрасные сочинения профессора Дин Чуньшоу из далекой провинции Гуйян: «О языке народности и» и «Сравнительное изучение китайского, бирманского и языка и». Для меня они оказались подобны сладкой росе после долгой засухи, радость моя была безмерна. Наконец-то появилась надежда разрешить задачу, поставленную перед нами более семидесяти лет назад господином Чэнь Инькэ! Поэтому я и написал это второе дополнение.
«Сравнительное изучение китайского, бирманского и языка и» – это монументальное произведение объемом в 530 тысяч иероглифов. Автор потратил на него десять лет, трудился днем и ночью, писал вдумчиво и глубоко, исследовал вопрос до мельчайших деталей, после чего объединил результаты исследований в книгу. Китайские и зарубежные ученые оценили этот труд очень высоко. Профессор лингвистики из отделения Калифорнийского университета в Беркли Джеймс А. Мэтисофф написал: «[Эта книга] обладает высокой научной ценностью. <…> Книга открыла новое поле для исследования связей между бирманским, китайским и языком народности и, внесла выдающийся вклад в сравнительное изучение тибето-бирманских языков». Господин Ван Данянь, профессор бирманского языка с факультета восточных языков Пекинского университета, отметил: «Для сопоставления трех языков нужно прежде всего глубоко понять индивидуальные и общие свойства каждого из них, а затем, оттачивая и углубляя понимание, провести сравнительный анализ. Это огромная работа, необычайно сложная, новаторская. <…> Ценность этой книги непременно станет объектом похвал профессионалов и желающих заниматься сравнительными исследованиями языков. Произведение стало прекрасным стимулом для глубинных исследований истории китайского и языков национальных меньшинств Китая, а также для сравнительных исследований языков сино-тибетской языковой семьи». Господин Ван Данянь проявил изрядную дальновидность, упомянув историю китайского языка. Книга издана недавно и еще не распространилась широко. Эти высокие оценки обоих ученых – всего лишь начало, я уверен, что в будущем все больше специалистов смогут оценить этот труд по достоинству.
В «Предисловии» автор пишет: «В сравнительном изучении китайского и тибето-бирманских языков долго делали акцент на исследовании фонетики. Книг на эту тему написано много, но сравнительных исследований фонетики, лексики, и грамматики по-прежнему нет». Это и есть описание истинной обстановки в сфере исследования тибето-бирманских языков, поэтому пристальное внимание к книге и ее важность очевидны.
Исходя из истории становления и развития сравнительной лингвистики индоевропейских языков, о которой говорил господин Чэнь Инькэ, работу господина Дин Чуньшоу можно считать лишь истоком сравнительного языкознания тибетско-бирманской группы. Это очень хорошее начало, но только начало. Мы сейчас очень далеки от полноценного сравнительного изучения языков тибето-бирманской группы. Требуются совместные усилия ученых из самых разных стран, и только тогда мы достигнем успеха. По моему скромному мнению, необходимо распространять наши исследования на как можно большее количество языков тибето-бирманской группы и их диалектов, расширять наш исследовательский кругозор. Чем больше языков мы изучим, чем шире будет охват, тем точнее будут отвечать действительности закономерности, которые удастся выявить в ходе исследований. Недостаточно изучать только фонетику, ключевыми пунктами должны стать лексическая и грамматическая структуры. Только так мы действительно увидим настоящие сходства и различия между языками одной и той же группы. Исследователи китайского языка в нашей стране и за рубежом, а также специалисты, изучающие диалекты национальных меньшинств Китая, должны объединить усилия и сообща взяться за определение их особенностей. Также я советую всем прочитать некоторые книги по сравнительной лингвистике индоевропейских языков, изучить, как обнаруживаются и анализируются сложные моменты. Это может стать прекрасным ориентиром.
Господин Чэнь Инькэ хотел выявить истинный облик китайского языка, а это требует становления и развития сравнительного языкознания тибето-бирманской языковой группы. Мы ждали этого почти десят лет, и у нас не было никакой надежды, но вот наконец увидели свет. Разве это не радость?
Первоначально напечатано в «Бэйцзин дасюэ сюэбао» (Издание философии и общественных наук), июль 2002 года