Господин Лу Синь всем известен тем, что привносил новое в заимствованное. Он недвусмысленно заявлял:

В общем следует «брать». Что-то использовать, что-то оставлять, а что-то и уничтожать. С новым хозяином и дом обновится. Но в первую очередь сами люди должны покончить с эгоизмом, стать упорными, мужественными и требовательными к себе. Если мы не сумеем брать, не сумеем и возродиться. И наша литература не обновится, пока мы не научимся брать.[216]

Лу Синь дал совершенно четкие пояснения о творчестве, а поскольку сам всю жизнь знакомил китайских читателей с литературой на иностранных языках, то стал для нас блестящим примером в этой области.

Председатель Мао также наставлял нас, говоря о необходимости перенимать литературное и художественное наследие, подходить к нему критически и впитывать все лучшее, что в нем есть:

Располагаем мы таким подспорьем или не располагаем – это далеко не безразлично: от этого зависит, будет ли произведение писателя или художника законченным или сырым, изящным или грубым, будет ли оно на высоком или на низком уровне, будет ли автор творить быстро или медленно.[217]

Заимствования в литературе и искусстве, о которых говорил Лу Синь, схожи с теми, о которых писал председатель Мао. Все поддерживают такую практику.

Как постичь духовную суть этих наставлений? Почему «наша литература не обновится, пока мы не научимся брать»? Как воплотить эти взгляды в реальной работе? Боюсь, здесь могут появиться разные толкования и разные точки зрения. Некоторые из них довольно легко объяснимы, а вот с другими не так просто разобраться. В прошлом на протяжении долгих лет, особенно в период разгула «банды четырех», многие из нас просто не осмеливались говорить ясно – шевелить мозгами было запрещено, потому мы этого и не делали.

Однако заимствования и привнесения нового не должны выходить за рамки двух аспектов: во-первых, формы или художественной ценности, во-вторых – содержания или идейности. С точки зрения формы новшества должны быть очевидными и простыми для понимания. Таких прецедентов в истории мировой литературы очень много. Например, «Фауст» Иоганна Вольфганга фон Гёте начинается с «Пролога в театре». Все знают, что такая форма повествования пришла из Индии. Также есть версия, что тесные узы связывают иранские четверостишия (рубаи[218]) и китайские (цзюэцзюй[219] – как пятисложные, так и семисложные), но подтверждений этому предположению я не нашел. Что же касается новой китайской литературы, появившейся после Движения 4 мая, в том числе и новой поэзии, рассказов, романов и драматических произведений, так на начальном этапе она действительно подражала западной литературе. Рассказы Лу Синя отличаются формой не только от новелл чуаньци[220] эпохи Тан, но и от «Удивительных историй нашего времени и древности» («Цзиньгу цигуань»), и от «Описания удивительного из кабинета Ляо». Здесь прослеживаются связи с западной, а в особенности с русской литературой. Таким образом, Лу Синь наполнил старую форму новым содержанием с национальным колоритом.

Однако проблема содержания не так проста. Что именно нам следует перенимать из литературных произведений? Даже если брать лучшее из западной литературы, значение этого заимствования для нас будет заключаться в познании. Мы никогда не станем перенимать ничего напрямую. Например, материалистические идеи в индийской эпической поэме «Рамаяна», такие как презрение судьбы и осуждение загнившей феодальной морали, конечно, весьма ценны. Это одно из лучших произведений, оно словно проникнуто демократическим духом. Однако нужно ли напрямую заимствовать эти идеи? Я уже приводил выше цитату председателя Мао о том, что «от этого зависит, будет ли произведение писателя или художника законченным или сырым, изящным или грубым, будет ли оно на высоком или на низком уровне». Но делается ли в этих словах упор на форму?

Однако задачи, связанные с приобретением и привнесением нового, гораздо шире. Взять, к примеру, загадку эстетического наслаждения. У Чжао Оубэя[221] есть очень популярное стихотворение:

Я согласен лишь с некоторыми его взглядами, например, с тем, что литература должна обновляться по требованию времени, а авторам не стоит придерживаться устаревших шаблонов. Однако, боюсь, он ошибается, утверждая, что в поэзии Ли Бо и Ду Фу нет ничего нового. «Ныне» для Чжао Оубэя – это конец XVIII – начало XIX века, с тех пор уже двести лет прошло! Поэзия Ли Бо и Ду Фу по-прежнему откликается в сердцах людей. Неужели это не факт? Почему разнятся классы, эпохи, государства, народы, а мы по-прежнему наслаждаемся этими чудесными литературными произведениями? Вот и Карл Маркс говорил, что многие древние мифы обладают «вечной прелестью»[222], но что он имел ввиду?

Сам же я не привел здесь никаких новых размышлений. Моей целью было поднять некоторые вопросы, особенно те, что мы не осмеливаемся выразить ясно. Сейчас «банда четырех» разгромлена, духовные оковы разбиты, магический обруч, крепко сжимавший нас, утратил свою волшебную силу[223]. Китайская интеллигенция воспряла духом, полна энтузиазма и творческих порывов. Никто больше не чувствует «запретной зоны», за которую нельзя ступить, – все решительно настроены внести любой возможный вклад в осуществление «четырех модернизаций» и повышение уровня науки и культуры. Наконец-то настало время по-настоящему претворить в жизнь лозунг «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»[224]. Мы, люди науки, исследователи, не должны мириться с нашим низким положением. Нужно смело поднимать новые вопросы и раскрывать свои взгляды на проблемы, затрагивать которые раньше не решались. Больше нельзя молчать, осторожничать и придерживаться устаревших шаблонов – консервативных и закоснелых.

Апрель 1978 года