Мне нравится писать в жанре короткой прозы, и я часто и с удовольствием это делаю. В древности считалось, что сочинение тогда хорошо, когда сам автор им доволен, и это правило вполне применимо ко мне. О себе могу добавить, что собственные достоинства и недостатки мне прекрасно известны, также я не считаю, что абсолютно все мои статьи хороши. Пожалуй, мне нравится только десятая их часть. Так почему некоторые из них я люблю, а другие считаю неудачными? Как понять, хорош текст или плох? И будут ли мне и читателям нравиться одни и те же статьи? Как мне кажется, с подобными вопросами рано или поздно сталкивается каждый автор.

Как разобраться во всех тонкостях, я объясню на примере эссе «Весна возвращается в Пекинский университет». На мой взгляд, это хорошее эссе, мне оно нравится. Я написал его в конце осени – начале зимы 1978 года, и для того, чтобы понимать контекст, нам придется оглянуться на шестнадцать лет назад. Этот небольшой текст был опубликован, совершенно неожиданно для меня получил массу положительных отзывов и породил мощную реакцию. Студенты писали мне хвалебные письма, эссе включили во многие школьные и университетские учебники. Помню, как спустя несколько лет я услышал от первокурсников, что они изучали этот текст в школе.

Для того, чтобы представить себе, в каком душевном состоянии я писал это эссе, нужно понимать политическую ситуацию тех лет. С 1957 года в Китае началась так называемая «борьба с правым уклоном», то есть «левое» течение все более и более «левело». За следующие два года борьба с правым уклоном сделалась нездоровой и провалилась с треском. В то же время пышным цветом расцветало безудержное хвастовство и дутые успехи – неоправданно завышались показатели сбора зерновых, звучали заверения в том, что вот-вот настанет коммунизм. Расплата последовала скоро и была беспощадной – три года неурожая. Тогда часто употребляли выражение «природное бедствие», но перекладывать вину на природу несправедливо, нам следует честно признать, что человеческое хвастовство и всяческие преувеличения привели к величайшему несчастью[148]. К 1962 году в головах у всех будто бы прояснилось. Изменилась политика, в том числе и по отношению к интеллигенции. На совещании в Гуанчжоу премьер Чжоу Эньлай и вице-премьер Чэнь И[149] с уважением говорили об интеллигенции, что стало для последней настоящим глотком свежего воздуха, благодатным дождем, пришедшим на смену засухе, и небом, прояснившимся после бури. Всем казалось, что перед страной открывается блестящее будущее.

Поскольку я тоже представитель китайской интеллигенции, то чувство весенней благодати охватило и меня. Оно пустило ростки и расцвело в моей душе, вызывая небывалую радость. Той весной я выполнял особенно интересные задачи по приему иностранных гостей, и раз в несколько дней мне приходилось бывать в Линьхусюане[150]. Помню, что в большом зале там на стене висел рисунок Чжэн Баньцяо[151], на котором тушью был изображен бамбук. Над рисунком было написано стихотворение:

Особенно мне нравились две последние строчки этого стихотворения. Иногда я специально приходил пораньше, и пока не прибыли иностранные гости, садился на диван в приемном зале и постигал поэзию. Мысли мои уносились далеко, и казалось, что весь мир наполнен весной, а всю даль овевает теплый ветер; и это незримое присутствие чего-то нового, свежего и непременно радостного не заканчивалось. Каждое утро я видел в университетском кампусе студентов, и в один из таких дней мой душевный настрой слился с пейзажем, в сердце что-то шевельнулось, и в результате родилось эссе «Весной полнится Пекинский университет». Не буду скрывать, оно мне очень нравится, а самое главное достоинство этого текста – в его правдивости.

Но, увы, свежие веяния и радостные надежды были недолгими – наступила очередная смута. Крайнее «левачество» снова набрало силу, и в 1966 году стала разыгрываться уникальная и невиданная доселе в истории человечества трагедия – так называемая «культурная революция». Немало людей тогда в буквальном смысле лишились рассудка, поскольку все определялось крайне абсурдными идеологическими моделями и псевдологическими умозаключениями, каких не встречалось прежде в истории Китая. Стали привычными и выдавались за «правильные действия» осуждение без оснований, манипуляции цитатами, измышление слухов, клевета.

В древности говорили: «Желтого золота колокол брошен, разрушен совсем, котел же из глины громами гремит»[152]. Что ж, именно так все и было в то время. Не знаю, какой «гений» (вернее, какой тупица) измыслил, что слово «весна» олицетворяет собой капитализм. Весна – это пора зарождения новой жизни, так что может быть естественней для человека, чем воспеть любовь к ней? Теперь же на весну стали смотреть как на нечто тлетворное. У меня не хватает слов, чтобы передать, до чего эта «революция» противоречила человеческим чувствам и нарушала законы самой природы! Если кто-то радовался весне, считалось, что он превозносит капитализм. Если кто-то надеялся, что весеннее настроение будет постоянным, значит он мечтал устроить реставрацию капитализма. Я же не только воспел весну, но хотел, чтобы ею «полнился Пекинский университет», чтобы сам дух весны никогда не исчез. Это оказалось величайшим преступлением, вопиющей дерзостью и своеволием.

4 июня 1966 года меня впервые призвали вернуться в Пекинский университет с базы «четырех пережитков»[153] для участия в «революции». Появилось дацзыбао[154] с осуждением моего эссе «Весной полнится Пекинский университет», претензии к тексту были такие, как я уже описал выше. Моя политическая сознательность в те годы была очень низкой, «культурную революцию» я поддерживал, но, увидев ту ужасную критику своей работы, почувствовал себя так, будто объелся мух. Накатила тошнота. Я недоумевал, почему весна, прекрасное время года, вдруг стало олицетворять капитализм? Однако «преступность» моего эссе заключалась не только в этом. Я упоминал в нем утренние занятия студентов, а «герои культурной революции» назвали это «главенством интеллектуального компонента» и посчитали, что «профессиональная деятельность принимает командование», то есть углядели в моих словах «голый ревизионизм». Этого я совершенно не мог понять. Университет для того и необходим, чтобы люди учились, занимались исследованиями, так почему же поощрение обучения вдруг стало ревизионизмом?

Я стоял перед этим висящим на доске исписанным страшными словами листком бумаги, ничего не мог понять и поэтому невольно издал возглас: «Гм!» Этот короткий возглас, занявший долю секунды, не скрылся от пристального внимания «молодых революционеров». Они сделали это «гм!» поводом для дальнейших критических замечаний в мой адрес, а когда я сам высказался против печально известного «первого марксистско-ленинистского дацзыбао», мои «преступления» стали еще более многочисленными. Меня критиковали сотни раз, обвиняли в неисчислимых злодеяниях, навесили все ярлыки, какие только могли придумать, но в этих бесконечных списках всегда неизменно присутствовали «капиталистическая реставрация» и «главенство интеллектуального компонента». Однако я от природы упрям и никогда не каюсь в своих поступках.

Затем последовали десять мрачных томительных лет. Я перенес немало невзгод, до глубины души ощутил то, что древние называли человеческой изменчивостью. Я будто стал индийским неприкасаемым[155]. На восемь месяцев меня отправили в коровник, а когда выпустили, то предложили работу сторожа и уборщика туалетных комнат. Я жил между человеческим и нечеловеческим, революцией и контрреволюцией, членами партии и не членами партии, народом и не народом. Я стал настоящим «героем в подвешенном состоянии». Подобных персонажей я не встречал ни в каких литературных источниках (хотя, возможно, есть некое сходство с судьбой Тришанку[156] из индийских легенд). Этот тип персонажа породила наша «беспрецедентная революция», это полностью ее детище. Для китайской нации в нем нет никаких достоинств. Понять, каково это, невозможно, пока не испытаешь на собственной шкуре. Несколько лет я существовал в таком состоянии и уж точно «не тратил время впустую». Надеюсь, однажды какой-нибудь великий писатель создаст хороший роман, где опишет этого «героя в подвешенном состоянии», такое произведение непременно обогатит мировую литературу. Потерял ли я надежду? Ни в коем случае! Признаюсь, у меня была минута отчаяния, но я справился со своей слабостью. И все это время я не переставал удивляться, как некоторые люди (конечно, не все) могут дойти в своем помешательстве и подлости до того, что станут хуже зверей…

Мои слова о надежде относились ко всему Китаю, а что до меня самого, я не слишком рассчитывал на перемены. Мне казалось, что жизнь моя кончена, в будущем меня отправят в какую-нибудь деревню на трудовое перевоспитание, где я и проведу остаток дней. Но в моих глазах наша страна все еще хранила былой блеск, и в глубине души я верил, что мы не можем пасть так низко. В особенно трудные моменты я мысленно цитировал строки из стихотворения Перси Биши Шелли:

Воспев весну, я обрушил на свою голову много бед, но мое врожденное упрямство заставляло меня даже в «подвешенном состоянии» думать о ней. И не важно, сколько людей могли бы чувствовать к ней отвращение: она каждый год приходит без опозданий и ни у кого не просит на это разрешения. Я по-прежнему верил Шелли, по-прежнему верил, что весна придет.

И вот в 1976 году, как гром среди ясного неба, прогремело известие о том, что «банда четырех» повержена. Наконец-то эти подонки, напрочь лишившись былого высокомерия, попали под суд. Наступили светлые дни для народа и тягостные – для контрреволюционеров. В обществе чувствовался подъем, все буквально были вне себя от радости, покупали вино, чтобы отметить счастливое событие. Тогда стояла глубокая осень, и я слышал рассказы о том, как городские торговцы крабами на потеху толпе связывали соломенным жгутом четырех крабов: трех самцов и одну самку[158]. Весь Пекин пил, скупили все вино – как плохое, так и хорошее. Лица людей светились от счастья, каждый понимал, что темные времена прошли. Именно тогда я понял, что истинную любовь, как, впрочем, и глубинную ненависть, изменить никому не под силу.

После основания Нового Китая на долю нашего народа выпало немало хорошего, но ничего радостнее падения «банды четырех» не было. Большинство простых людей наверняка не знали всего закулисья этой четверки. Зато прекрасно были видны их абсурдные, противоречащие здравому смыслу действия. В народе ходило множество слухов, толков и пересудов, часть их была достоверной, а ложные так или иначе отразили реальные настроения общества. Во все времена непреложной остается одна истина – нельзя не считаться с народом. «Банда четырех» не брала этого в расчет, на чем и погорела, как и многие другие реакционеры, которых знает история.

Когда это страшное десятилетие закончилось, ни один руководитель не объяснил мне, чем же была «культурная революция». Однако по настроению, царившему в обществе, отношению ко мне людей, улыбкам, все чаще появлявшимся на их лицах, я понял, что мой статус изменился или по крайней мере на пути к этому.

С 1976 по 1978 год в нашей стране был переходный период, мы двигались от разобщенности и нестабильности к устойчивости и единству. Мгновенно перемениться я не мог, мне предстояло преодолеть некоторые препятствия. Превращение из контрреволюционера в революционера, из беспартийного в члена партии, из противника народа в его часть, из нелюдя в личность шло медленно. Во время «культурной революции» было популярно выражение «стать новым человеком». Согласно его значению, я был контрреволюционером, бандитом, буржуазным элементом, ученым-реакционером и мне следовало попрощаться с собой старым и стать собой новым, из плохого преобразиться в хорошего, осознать свои заблуждения. Вероятно, я действительно стал новым человеком, но не в том смысле, какой вкладывали в это понятие активисты «культурной революции», а в том, как я сам его понимаю. Из неприкасаемого я превратился в «прикасаемого», из «нечеловека» – в человека, почувствовал, как все невероятно быстро меняется, и те, кто самоуправствовал у власти, быстро ее лишались, а те, кого прежде притесняли, подняли головы. Отношение людей ко мне становилось все лучше, и втайне я испытывал волнение оттого, что «молодые революционеры», прежде занимавшиеся разбоем, тоже преобразились и стали продолжателями дела настоящей революции.

Все изменилось, и я радовался возможности снова свободно воспевать весну, учебу студентов и другие прекрасные вещи – тому, что обрел обыкновенные человеческие права. Я никак не мог пренебречь этим, и мое взволнованное душевное состояние выразилось в эссе «Весна возвращается в Пекинский университет».

Я написал его поздней осенью 1978 года. Еще не провели третий пленум Центрального комитета XI созыва, но обстановка во всей стране уже переменилась. Я подсознательно чувствовал, что наступила настоящая весна, несмотря на то, что стояла поздняя осень. Прекрасные цветы давно увяли, лето кончилось, когда «листья лотосов в отраженье небес неиссякаемо бирюзовы»[159], и лишь пожелтевшие деревья покрывали склоны гор, резко дул западный ветер, а в небе перекликались дикие гуси. Однако сердце было полно весной, чувства мои невозможно было удержать, и мне захотелось еще раз написать такое эссе, каким в свое время получилось «Весной полнится Пекинский университет». Я помню, как шел вокруг озера Вэйминху, где в пожелтевшей роще на берегу старательно учились взрослые дети – студенты, снова слышал тихий шорох страниц и легкое эхо, летевшее над озерной водой. К слову, во времена смуты даже на «озерную воду» налепили сумасбродный ярлык, теперь же репутация прекрасных пейзажей была восстановлена, их красота пленяла, и об этом можно было смело говорить. Я думал о характерах и человеческих качествах «банды четырех». Они ненавидели, порой непонятно почему, все то, что обычно считается прекрасным, например – цветы. Теперь это сборище подлецов получило по заслугам, и на душе у меня царил покой. Я размышлял не только о своей Родине, но о целом мире, не только о сегодняшнем дне, но о будущем. Так я ходил и ходил вокруг озера, чувства меня переполняли так же, как в стихотворении Мэн Цзяо: «Сквозь ветер весенний несусь на коне – и вот уже вижу Чанъани цветы».

Осень в моих глазах разом превратилась в весну, «в инее листья красней цветов второго месяца года»[160]. Мне хотелось петь, смеяться, прыгать и чествовать ее так, как требовало мое сердце.

Эссе «Весна возвращается в Пекинский университет» подарило мне куда больший душевный подъем, чем «Весной полнится Пекинский университет», и это вполне объяснимо. Воспевая весну в первый раз, я еще не обладал тем опытом, какой приобрел спустя годы, не вкусил горя в полной мере, а радостных событий в моей жизни было значительно больше, чем печальных. Но «вторая весна» была написана человеком, познавшим множество невзгод, побывавшим на краю гибели и неожиданно получившим избавление.

Приступив к работе над эссе, я для начала сформулировал несколько вопросов. Сейчас, десять с лишним лет спустя, я нашел на них ответы. Думаю, что каждый автор в процессе работы проходит некие стадии, сходные у всех писателей. Сначала мы вынашиваем идею, и кажется, что статья должна получиться прекрасной, мы продолжаем обдумывать текст, мысли о нем не отпускают нас даже во сне и в один прекрасный момент изливаются на бумагу. Мы трудимся, пишем, что-то получается, что-то – нет, иногда приходит вдохновение, и мы додумываемся до того, что прежде нам не приходило в голову. Наверное, это и есть так называемые «плоды вдохновения». Но иногда все случается наоборот: ход мыслей прерывается, и статья получается посредственной, такие тексты и самому автору не нравятся. В большинстве случаев, закончив работу, следует отложить ее на несколько дней, чтобы потом посмотреть свежим взглядом и понять, хороша она или нет. Оба эссе, которые я привел в пример, были, на мой взгляд, неплохими. Если спросят, когда я это осознал, отвечу – сразу же, как только закончил писать. Авторы статей, вероятно, понимают, о чем я говорю, – то, что они сами считают хорошим, нравится и читателям, их оценки полностью совпадают. Поэт Ду Фу говорил: «Сочинения писались с незапамятных времен, и потери, и приобретения, и ум, и сердце в них отражены». Мой же опыт говорит о другом – кроме ума и сердца автора, есть также чаяния народа, и его понимание более глубоко, более пристально, более объективно, более надежно.

Как бы то ни было, я вовсе не считаю свои эссе непревзойденными. Не знаю, как у других авторов, а у меня есть собственный эталон сочинения, к которому я стараюсь приблизиться всю свою жизнь, но пока тщетно. Так горный пейзаж издали выглядит прекрасным, но при близком рассмотрении становится заурядным. Мне уже перевалило за семьдесят, но мои стремления нисколько не ослабли. Надеюсь, что однажды я напишу такой текст, которым буду доволен в полной мере.

29 июля 1986 года, Лушань