Честно говоря, я не могу с уверенностью сказать, что можно считать моей самой первой пробой пера. Если предположить, что речь идет о сочинениях, которые мне приходилось писать в начальной школе, то их я просто не помню. А вот о своем первом опубликованном очерке мне есть что рассказать, но обо всем по порядку.

Итак, регулярно писать сочинения я начал в старшей школе. Китайский язык нам преподавали Ху Епинь, Дун Цюфан (Дун Фэнь) и Ся Лайди. Это были заметные фигуры в литературном сообществе того времени, так что каждый из них так или иначе повлиял на мои взгляды и, соответственно, на жизнь в целом. В те далекие годы я написал несколько работ, среди которых было и сочинение о теории пролетарской литературы и искусства. Эти мои довольно непритязательные очерки никогда и нигде не печатались, поэтому считать их полноценной пробой пера не совсем справедливо. Однако они получили положительные отзывы учителей, и с тех самых пор я оказался навсегда связан с сочинительством. И вот сейчас, спустя пятьдесят лет, несмотря на то, что работа моя мало связана с художественным творчеством, я по-прежнему пишу короткую прозу, и если вдруг лишаюсь такой возможности, то чувствую, будто мне чего-то не хватает.

Окончив старшую школу, я, девятнадцатилетний юноша, покинул родной дом и отправился в Пекин с твердым намерением поступить в университет. Впервые в жизни я проделал столь длинный путь, а позади меня – будто пропасть разверзлась. Я имею ввиду не только буквальное расстояние до дома, но и разницу между учеником старшей школы и студентом. Что ни говори, а зачисление в университет – это важнейшая веха на дороге человеческой жизни. В те годы поступить в хороший вуз было гораздо сложнее, чем теперь, – из тысячи абитуриентов успешно сдавали вступительные экзамены не более двухсот человек. Конкуренция и психологическая борьба были отчаянными, и настроение мое менялось сообразно тому, сколько надежды все-таки стать студентом еще оставалось. Иногда мне казалось, будто внутри у меня открылся магазинчик приправ, – мне было то кисло, то горько, то сладко, то остро, словом, я испытал все вкусы. Как бы то ни было, в итоге я все же был зачислен на первый курс факультета западной литературы Пекинского университета.

Однако пока длились вступительные испытания, меня порой охватывала настоящая буря чувств, которым не было выхода. Я даже поговорить о них не мог – слова будто застревали в горле. К тому же я впервые оказался в Пекине – огромном городе, который был для меня необыкновенным и удивительным, а постоянные волны настроения от прекрасной, благоухающей, как весенний сад, надежды до серого и мрачного, как грозовая туча, отчаяния порой просто пугали. И тогда, чтобы справиться со всем этим, я начал писать небольшие сочинения, которые, наверное, можно считать эссе. Первое из таких сочинений было опубликовано в «Художественном приложении» к тяньцзиньской газете «Дагунбао». Оно называлось «Дерево годжи».

После зачисления в университет все мои волнения и страхи исчезли, но память о них осталась со мной навсегда. Очевидно, я пережил тогда очень сильное психологическое потрясение, и те чувства, что я испытывал, оставили глубокий след в моей душе. А на бумаге в память о тех временах осталось небольшое эссе – «Дерево годжи».

Что же можно сказать об этом очерке? Чем он интересен и как связан с более поздними моими сочинениями? При внимательном изучении этого небольшого текста становятся видны любопытные особенности, которые прежде всего проявляются в композиции. Здесь я имею в виду саму структуру сочинения: начало, конец и в большей степени его основную часть. На мой взгляд, любой очерк должен обладать такой силой, чтобы читатель не смог остановиться, пока не прочтет его целиком, от первого до последнего предложения.

Подобное отношение к прозе вовсе не редкость в истории китайской литературы. Например, известен эпизод о мастере эссе эпохи Сун Оуян Сю. Он долго и усердно трудился над текстом «Надпись для зала Чжоуцзиньтан в Сянчжоу» и, закончив работу, передал рукопись гонцу. Посланник тут же отправился в путь. Немного погодя Оуян Сю вдруг понял, что вступительная часть его сочинения все-таки была недостаточно хороша. Тогда он повелел другому гонцу догнать первого и вернуть его обратно. Когда сочинение Оуян Сю вновь оказалось у него в руках, великий мастер дополнил его такими словами: «Если тот, кто служит в чиновниках, стремится дослужиться до высшего чина, разбогатев и живя в почете, должен он вернуться в родные места. Бытовало это и в былые времена, бытует и ныне». Теперь Оуян Сю был полностью удовлетворен началом своего сочинения, и посланник снова отправился в путь.

Приведу еще один пример. Известное произведение знаменитого автора эпохи Сун Су Ши «Запись о Хань Вэнь-гуне для стелы в Чаочжоу» начинается так: «Простой человек смог стать великим учителем, одно только слово смогло стать законом Поднебесной». Составители «Шедевров древней литературы» («Гувэнь гуаньчжи»)[137] дали этому высказыванию следующее разъяснение: «Составляя этот текст для стелы, Су Ши не мог найти подходящего начала. Испробовав несколько десятков вариантов, он неожиданно сложил эти две фразы. И смог сложить он их, начав размышлять о мудрецах древности».

Подобных примеров много, все их приводить не имеет смысла – и без того очевидно, что выдающиеся китайские авторы подходили к первым словам своих сочинений обдуманно и серьезно.

Также в истории китайской литературы есть и знаменитые концовки. Приведу финальные строки всем известного стихотворения ши «Духи реки Сян играют на сэ» поэта эпохи Тан Цянь Ци:

Эти строки полны неисчерпаемого очарования, не правда ли?

Если погрузиться в лирику древних китайских поэтов более вдумчиво, то можно заметить, что концовке уделялось особенно много внимания. Стихи не могут заканчиваться просто и безыскусно – финал должен оставлять тонкое послевкусие…

Но вернемся к моему первому очерку. Даже сейчас очевидно, что в его вступление и концовку я вложил немало сил. Помню, с каким трудом мне дались первые строки, но в итоге я все же остался ими доволен, к тому же один из моих однокурсников, которому я дал прочитать свое сочинение, отметил: «У тебя очень интересное вступление». Что конкретно он подразумевал под словом «интересное», я так и не понял, но был рад, что он хотя бы не выступил с критикой.

Необходимо упомянуть еще один важный момент, связанный с этим моим сочинением. Незадолго до его создания я перевел на китайский язык рассказ «Шиповник» английского прозаика Л.П. Смита. Композиция этого рассказа имела одну особенность, которая мне очень понравилась. В самом начале текста было одно предложение, которое меня поразило, и я хорошо его помню по сей день: «Весь городок сверкал и мерцал в небе, как круг из искорок, похожий на гнездо». Вероятно, именно такое сильное впечатление тот городок произвел на автора. А в финале рассказа это предложение повторялось. Такой стилистический прием показался мне очень интересным, и при написании «Дерева годжи» я его использовал.

Порой я представляю себе, что лирическую прозу (не публицистику и не эссеистику) можно создавать так, как создается музыкальное произведение. Если многократно повторять основную тему, то сочинение превратится в серенаду, а чтобы усилить настроение, углубить впечатления и дать возможность содержанию и форме оттенять друг друга, можно использовать дополнительные художественные приемы. Считаете, это лишь моя фантазия? Признаюсь, я несколько раз пробовал так писать. Был ли достойным результат моих стараний? Не могу сказать определенно, но, кажется, последователей у меня не появилось, и я остался в одиночестве. Что ж, среди китайских авторов было много новаторов в области формы, например известное сочинение Оуян Сю «В беседке Пьяного Старца». Честно говоря, я считаю, что современные писатели, особенно прозаики, уделяют очень мало внимания форме. Возможно, пришло время это изменить.

Кажется, я слышу укоризненный вопрос: «Уж не призываете ли вы к написанию восьмичленных сочинений[139]?» Буду откровенен – если текст написан искусно, пусть это даже восьмичленное сочинение, то почему я должен быть против? Однако несмотря на то, что лет мне уже немало, восьмичленных сочинений я все-таки не застал. Но некоторые записи эпохи Цин, что попадали мне в руки, позволили составить о них личное мнение, и должен сказать, на мой взгляд, это совершенно пустые, бессмысленные произведения. От подобного содержания нужно было полностью отказаться, равно как и от чересчур отполированных, фальшивых оборотов речи. Пожалуй, нелишним будет позаимствовать у восьмичленных сочинений их логику и систематичность – это позволит говорить кратко, выражать самую суть и выделять основные пункты. Претворяя свой художественный замысел в жизнь, нужно всегда учитывать и техническую сторону, это обязательное правило. Однако в прошлом среди восьмичленных сочинений встречались и довольно неплохие. Я уже приводил в пример стихотворение Цянь Ци «Духи реки Сян играют на сэ». Эта экзаменационная ода – как раз один из видов восьмичленного сочинения. Да, господин Лу Синь отрицал достоинства этого специфического литературного жанра, но разве можно не признать прекрасным упомянутое мной произведение? К слову, оно остается популярным и в наши дни. Конечно, среди древнего литературного наследия встречаются и такие тексты, в которых слова текут свободно, и возникает ложное чувство, будто техническая сторона совсем не занимала автора. Поверьте, это ощущение, будто творец полностью доверился кисти, – иллюзия. В действительности же, чтобы создать нечто подобное, необходим очень высокий уровень художественного восприятия. Именно его и называют «избавлением от наносного, близостью к природному», и достичь такого уровня очень непросто, и ошибкой будет сопоставлять его с легкомысленным отношением к сочинительству. Такого мнения придерживаюсь не я один, однако оставим между нами эти рассуждения.

4 июля 1985 года