Стоило господину Лу Синю провозгласить очерки сяопиньвэнь безделицей, как они, прежде пребывавшие в забвении, сразу привлекли к себе самое пристальное внимание. Однако я бы не стал считать эту внезапную популярность удачей.

В Китае этот литературный жанр пользуется большой популярностью, и чтобы убедиться в этом, достаточно небольшого сравнения. На Западе существует три рода литературы: эпос, лирика и драма; очерки занимают в ней незначительное место. В Китае же художественную прозу и драму к литературе не относили. Разумеется, большое значение всегда имела поэзия, а пустоту заполняли небольшие прозаические тексты. Существует множество сборников, содержащих самые разнообразные произведения подобного толка, их авторы оставили в истории китайской литературы яркий след. Словом, в Китае этот литературный жанр имеет давнюю и богатую историю.

Первые ростки будущего литературного жанра появились еще в древности, но, кажется, злая судьба преследовала их с самого рождения. Сильные мира сего руками писателей оформляли свои идеи в очерковую прозу, и только начиная с эпох Вэй и Цзинь, а также в период Шести династий авторы стали предпринимать первые попытки выразить и свои собственные мысли. Как водится, поначалу это вызывало лишь насмешки, и те сочинения постигла незавидная участь. Позже, в конце эпохи Мин, снова появились тексты, в которых авторы предлагали свой взгляд на некоторые вопросы, но и они не были оценены по достоинству. К тому же была велика вероятность, что эти произведения будут запрещены маньчжурскими властями. Таким образом, очерку, как литературному жанру, выжить было очень непросто, и долгое время ни о каком развитии и речи не шло.

Позже появилось мнение, что успех новой литературы – это успех очерков, включая и тексты конца эпохи Мин. Слышать это было отрадно – наконец-то нашлись ценители, которые смогли под грудой сарказма рассмотреть перспективный жанр! Но недавно я познакомился с их творчеством поближе и понял, что эти авторы – самозванцы. Только они могут щедро посыпать разговорный язык вэньянизмами и гордо называть это «подражанием юйлу[115]». Помимо этих самодовольных литераторов, боюсь, есть и люди с «утонченным вкусом». Но нам, простым обывателям, они напоминают обезьян, наряжающихся людьми, и вызывают лишь рвотный рефлекс. Очерки конца эпохи Мин хороши, но я вовсе не хочу, чтобы призраки воскресали при живых!

Несмотря на то, что мастера короткой прозы у нас наконец появились, удача не спешила улыбаться этому жанру.

И вот в один прекрасный день господин Лу Синь разглядел гибельное положение очерка и громко заявил об этом, после чего все сразу зашумели и заговорили. Разумеется, Лу Синь лишь выражал свои мысли, но в возникшем шуме мы кое-что так и не расслышали. На очерки стали яростно нападать, появилось ощущение, будто само это слово несет в себе нечто контрреволюционное; писателей очерковой прозы одного за другим объявляли прихвостнями феодальных пережитков. Поскольку в Англии особенно много авторов прозы малой формы, в частности эссе, наши умные и смелые критики поразмыслили и вынесли вердикт, что это абсолютно безнадежная нация. Один повторял слова другого, шум затянулся, некоторые продемонстрировали нам свои физиономии, но в этом хаосе я видел только лишь невежество и банальность!

Однако вскоре наступил переломный момент. Обнаружилось, что в очерках можно затрагивать любые темы, и тут же возмущение улеглось, критиковали только откровенно плохие произведения. Читатели требовали все больше подобной прозы, один текст следовал за другим, многие снова продемонстрировали свои физиономии, шум продолжился. Выступавшие держали в руках «бумажные кинжалы», сидели в креслах и вопили, но не двигались с места. Они никогда и не видели настоящего оружия, лишь рисовали тени из своих видений. Они требовали многого, но у кого из них был реальный стальной кинжал? О том известно лишь Небу. Очерки принесли пользу этим людям, однако самому жанру снова не повезло, и эта полоса невезения все длится и длится.

И вот в таком хаосе и неразберихе я призываю спасти прозу малой формы. Нам нужны подобные «пустяки», если они исходят из наших сердец. Мы больше не будем смущенно лепить безделушки из бумаги. У нас будут кинжалы, причем настоящие, стальные, ведь нельзя недооценивать силу литературы и искусства.

23 августа 1934 года