Знакомство с иностранными языками я начал с английского. Мне в ту пору исполнилось десять лет, я был учеником первого класса начальной школы старшей ступени. Английский тогда вовсе не был обязательным предметом, его изучали в вечерней школе. Много времени я ему не посвящал, но мне запомнилось, как я возвращался с уроков поздним вечером, а в воздухе разливался сладко-терпкий аромат пионов. Конечно, это было весной.

Больше всего неприятностей мне доставили так называемые слова движения[28] – to be и to have никак, на мой взгляд, не были связаны с движением, так почему они относились именно к этой части речи? Учитель не смог вразумительно ответить на этот вопрос, равно как и все остальные, к кому я обращался. Намного позже я понял, что перевод английского слова «verb» (от латинского «verbum») как «слово движения» не слишком точный, поэтому младшеклассники и путаются.

Я и подумать не мог, что вскоре после окончания начальной школы, лишь немного освежив в памяти знания по английскому, я буду вынужден его использовать. Воспоминания о том, как проходили экзамены, стерлись из моей памяти практически полностью, не считая пары исключений. Помню, что мне нужно было перевести с китайского на английский три предложения: «У меня новая книга. Я уже прочитал несколько страниц. Но некоторых слов я не знаю». Я не сразу сообразил, как пишется слово «уже», однако, подумав как следует, все же справился с заданием. Переживал я из-за этого экзамена несколько дней. А в первый класс старшей ступени я и вовсе попал по воле случая – просто потому, что на экзамене в начальной школе вспомнил слово «мул» (骡). Вопреки всем правилам меня зачислили, а вот мой родственник, ровесник, не знал этого слова и поэтому попал лишь в третий класс младшей ступени. Так всего одно слово позволило мне выиграть целый год. После я сэкономил еще полгода, потому что успех на экзамене предполагал зачисление в весеннюю группу. Если бы не эти удачные обстоятельства, моя учеба продлилась бы на полтора года дольше. Порой случайные мелочи играют огромную роль в жизни, и это невозможно не признать.

В средней школе уроки английского стали регулярными, но я, к сожалению, забыл, как они проходили в течение этих двух с половиной лет. Кажется, в нашем учебнике были «Пятьдесят известных историй в пересказе», «Тысяча и одна ночь», «Сказки Шекспира», «Книга эскизов»[29] Вашингтона Ирвинга, а еще мы читали произведения Маколея[30]. Имя учителя я позабыл. Помню, что после окончания средней школы начальной ступени нам нужно было отучиться еще полгода в средней школе старшей ступени, поскольку мы начинали учебу весной. Эти полгода английский нам преподавал господин Чжэн Юцяо. Он тогда очень впечатлил меня. Судя по акценту, учитель был южанином, прекрасно знал английский и имел отличное произношение. Господин Чжэн был замечательным педагогом несмотря на то, что курил опиум. Просыпался он поздним утром и часто не успевал прийти в класс к началу урока. Тогда старосте приходилось идти к нему на квартиру и напоминать о занятии. Наши сочинения господин Чжэн проверял особым способом: обычно он ничего не исправлял в самом тексте, но заключал написанное в круглые скобки – это означало, что текст не принят. После учитель писал новое сочинение, вероятно, получая от этого процесса невероятное наслаждение. Всем это казалось странным, и, конечно, такого учителя забыть сложно. Спустя двадцать лет, уже отучившись в старшей школе и университете, поработав преподавателем и побывав за границей, я вернулся из Европы в Цзинань и посетил свою альма-матер. Почти все наши старые преподаватели к тому времени скончались, и только господин Чжэн Юцяо одиноко жил в доме неподалеку от озера Даминху. Мы оба были крайне взволнованы нашей встречей, такого смятения чувств я совершенно не ожидал. Окна одной стороны дома господина Чжэна были обращены к силуэтам гор Цяньшань, другой – к спокойным и широким изумрудным водам озера. Пейзажи были прекрасны, но одинокий старик, кажется, совершенно не восхищался этой красотой. С тех пор я больше с ним не встречался. Полагаю, он уже давно покинул этот мир.

Порой справиться с нами, учениками средней школы, было совсем не просто. Мы испытывали каждого нового учителя, нам было важно понять, на что тот способен. Полагаю, такова психология подростков. Помню, как однажды мы решили подловить только начавшего работать в школе преподавателя английского: нашли в словаре наречие «by the by», совсем не редкое, но показавшееся подходящим для нашего плана, и спросили учителя, что оно обозначает. Учитель ничего не ответил, а лицо его стало пунцовым. Мы ушли, довольные тем, что доказали: преподаватель он так себе. Вероятнее всего, после нашего ухода он сам заглянул в словарь, а при следующей встрече спросил: «Вы, наверное, нашли это „by the by“ в книге?» Мы улыбнулись и промолчали. К счастью, учитель оказался весьма великодушен и не стал мстить нам за эту обиду.

Помимо изучения английского в школе, я каждый вечер ходил на дополнительные занятия в научное общество Шанши. Директором там был Фэн Пэнчжань – уроженец провинции Гуандун, говоривший с гуандунским акцентом. Господин Фэн с семьей жил в большом доме, пять или шесть комнат которого и были отданы под классы научного общества. Частенько осенью мы слышали, как на той половине дома, где жила семья господина Фэна, трещат сверчки. Оказывается, учитель обожал этих насекомых и не жалел денег на покупку самых лучших. Мне же такие траты казались пустыми, возможно, потому, что у меня просто не было денег на покупку сверчков. Зато господин Фэн охотно приобретал их, и поговаривали, что во время сверчковых боев он делал высокие ставки.

Помимо учителя Фэна, в научном обществе Шанши работали и другие учителя. Например, господин Ню Вэйжу – полный мужчина с густой бородой и усами – знакомил нас с историей на английском, а господин Чэнь Хэчао роскошно одевался и выглядел элегантно, как аристократ. Вероятно, их английский был неплохим, и преподавали они добросовестно.

Учебники английского, по которым мы там занимались, я помню не все. Могу назвать лишь один, который сложно забыть, – это грамматика Несфилда. Тогда она казалась мне очень трудной, я преклонялся перед ней, а позже выяснил, что эта книга была специально написана англичанами для колониальных народов. Грамматика Несфилда дала мне немало ценных сведений, и впоследствии я не встречал учебника с таким богатым содержанием.

Как долго я посещал научное общество Шанши, с уверенностью сказать трудно. Мне кажется, это продолжалось несколько лет. Вероятнее всего, именно благодаря этим занятиям я подтянул свой английский до хорошего уровня и позже, поступив в старшую школе Бэйюань при Шаньдунском университете, оказался лучшим в классе. Тогда с нами занимались три преподавателя. Фамилия первого была Лю, имя я забыл, помню только прозвище – очень неприятное на слух, а второго звали Ю Тун. Этих двоих преподавателей мы уважали, чего не скажешь о третьем. Его имя и фамилию я не помню, мы недолюбливали его и однажды устроили небольшое восстание: на экзамене сдали чистые листы вместо написанных работ. После нашего «бунта» этого учителя уволили. Я тогда был старостой, и мне пришлось сильно напрячь мозги.

В старшей школе Бэйюань я начал понемногу изучать немецкий. Фамилия учителя была Сунь, его широкое квадратное лицо украшали роскошные усы, как у немецкого императора Вильгельма II. Имей он более выдающийся нос, то стал бы совсем похож на немца. Мы занимались по очень своеобразному учебнику, составленному в католическом храме города Цзинина провинции Шаньдун. Учитель наш говорил с шаньдунским акцентом – похоже, во время немецкой оккупации Циндао он работал в иностранной компании, тогда-то ему и пришлось выучить немецкий. Его знание языка не было совершенным, особенно хромало произношение, например, слово «gut» [гут] он произносил как [гуч]. Помню, однажды учитель Сунь вошел в класс с пылающим от гнева лицом, потому что услышал, как кто-то посмеялся над его произношением, а мне подумалось, что этот насмешник не так уж и неправ. Впрочем, несмотря на это, его немецкий был достаточно изящным. Также припоминаю, что господин Сунь на свои деньги издал сборник собственных стихотворений из семнадцати иероглифов, в одном из которых насмехался над одноглазым человеком:

Подобные стихи относятся к «народному творчеству», обычно их сочиняют скверно образованные люди, каким и был наш учитель Сунь. Изучение немецкого продлилось всего полгода, мне удалось запомнить лишь несколько слов – не более того.

В 1928 году японские агрессоры оккупировали Цзинань, и целый год я не мог посещать школу. Только летом 1929 года я поступил в провинциальную старшую школу в Цзинани – то время единственную старшую школу во всем Шаньдуне. Номинально тогда правил Гоминьдан[31], однако фактически власть многократно передавалась из рук в руки и иногда переходила к местным милитаристам. В отличие от старшей школы при Шаньдунском университете в этом учебном заведении было больше новых веяний. Мы уже не читали «Шуцзин» и «Шицзин»[32], да и сочинения писали на байхуа, а не как раньше – на вэньяне. Я проучился в этой школе год. Большое впечатление тогда на меня произвели преподаватели китайского – прославленные литераторы тех лет, а вот учителей английского я совершенно не помню. Также не могу вспомнить, по какой книге мы учились в последний год старшей школы, возможно, это были «Путешествия Гулливера». Я хорошо помню несколько своих сочинений на английском языке. Однажды нас попросили рассказать о нашей школе, и я описал склон холма, который виднелся за воротами, дорогу, ведущую на его пологую вершину, и многоэтажное здание библиотеки. Я был очень доволен своим сочинением, и учителю оно тоже понравилось. Уроки велись на китайском, нам нечасто приходилось говорить на английском языке и слышать, как он звучит. Этот недостаток в те годы был присущ всем средним школам Шаньдуна, именно поэтому мы находились в невыгодном положении по сравнению со школьниками Шанхая, Пекина и Тяньцзиня. Не могло это не сказаться и на количестве поступлений в университет.

Летом 1930 года я окончил старшую школу. К тому времени я урывками учил английский уже десять лет и немного знал немецкий. Полагаю, это можно считать некоторым небольшим опытом, хотя и своеобразным. Помню, как однажды мне пришло в голову выучить наизусть весь английский словарь – я думал, что так не останется неизвестных мне слов. Не мешкая, я приступил к делу, но продлилось это недолго – мне начало казаться, что часть слов употребляется редко и от их заучивания не будет никакой пользы. Тогда я прибегнул к другому способу: подчеркивал красным карандашом каждое слово в словаре, которое запоминал. Однако спустя некоторое время я понял, что слова, выученные таким образом, очень быстро забываются, и приходится искать их снова. С некоторыми словами это повторялось неоднократно, из чего я сделал вывод, что красная черта в книжке вовсе не идеальный метод. Сейчас школьники гораздо умнее. Они вряд ли будут учить наизусть словари. Аминь! Слава Амитабхе[33]!

В конце концов я окончил старшую школу и отправился в Пекин поступать в университет. В Шаньдуне тоже есть университет, но все студенты нашей провинции стремились куда-нибудь уехать, и лишь немногие оставались и поступали в местный вуз. Большинству же непременно хотелось «сдавать экзамен в столице». Наш выпуск старшей школы состоял из восемнадцати человек, и почти все мы отправились в Пекин. В те годы поступить в известный университет было намного труднее, чем теперь. В Пекинский университет и в Цинхуа поступала едва ли одна десятая из всего потока абитуриентов. Я слышал историю, как мой земляк из Шаньдуна поступал в оба университета четыре раза, но каждый раз проваливался. В год нашего поступления этот бедняга сдавал вступительные экзамены в пятый раз, но и тогда его имя оказалось в самом конце списка. Осознав свою очередную неудачу, он помутился рассудком, добрался до горы Сишань[34] и в забытьи бродил там несколько дней, после чего, придя в себя, все-таки вернулся в город. Поступить в университет он больше не пытался, вернулся к себе на родину.

Вступительный экзамен в университете Цинхуа, который славился своим сильным английским, не был сложным: требовалось написать сочинение, теперь я даже его тему вспомнить не могу, а во втором задании – исправить ошибки в тексте. Экзамен в Пекинский университет, который, наоборот, английским не славился, был куда сложнее: помимо сочинения, нужно было выполнить китайско-английский перевод стихотворения цы Ли Хоучжу[35]:

Некоторые абитуриенты не слишком-то разобрались даже в китайском оригинале, что уж тут говорить о переводе на английский! Тема сочинения в Пекинском университете была весьма своеобразной и звучала так: «Напишите подробное рассуждение-анализ о том, что такое научные методы». Для выпускника средней школы это довольно трудная тема, но самое страшное ждало впереди – после того, как вступительные испытания по каждому предмету были пройдены, нам вдруг объявили, что мы будем писать диктант на английском. Это было словно удар обухом по голове… В средней школе мне нечасто доводилось слышать английскую речь, и справился я лишь потому, что помнил чуть больше слов, чем остальные, а также понимал некоторые из них на слух. Помню, как экзаменатор диктовал нам отрывок из притчи – что-то про лисицу и петуха. Я понял и записал все правильно, и только слово «suffer» повергло меня в смятение, и я сделал в нем ошибку. После экзамена мои шаньдунские товарищи наперебой обсуждали диктант и то, что из-за этого дополнительного задания шансы на поступление становятся ничтожными.

Мне повезло – меня приняли и в Пекинский университет, и в университет Цинхуа. Моей тогдашней мечтой было поехать учиться за границу. Пекинский университет подходящих условий для этого не предлагал, поэтому я выбрал факультет западной литературы университета Цинхуа, где такая возможность имелась. В новом учебном году мне предстояло изучать древнегреческую и латинскую литературу, литературу средних веков, литературу эпохи Возрождения, стихотворения английских романтиков, романы Нового времени, литературную критику, произведения Шекспира, историю европейской литературы. Среди профессоров были китайцы, англичане, американцы, немцы, поляки, французы и русские, но лекции велись на английском языке. Выше я упоминал, что в средней школе аудирования у нас не было, поэтому поначалу речь моей преподавательницы из США, мисс Билль, казалась сплошным потоком каких-то нечленораздельных звуков, выделить из которого отдельные слова я не мог. В средней школе я был уверен в своем английском, а тут попал в довольно печальное положение, прямо скажем, повергавшее в отчаяние. Но постепенно я начал различать отдельные слова, как будто научился их «отрезать», а через несколько недель стал понимать все, что говорит преподавательница. Так я преодолел первый сложный порог в изучении английского.

В университете Цинхуа преподавали английский, немецкий и французский, и тот, кто учил определенный язык с первого курса по четвертый, считался по нему специалистом. В действительности же уровень знаний немецкого и французского существенно отличался от английского в пользу последнего. Французский и немецкий начинали изучать с алфавита, лекции велись на английском, и уже в первый год обучения студенты в оригинале читали «Гордость и предубеждение» Джейн Остин[37].

Я выбрал специализацию по немецкому языку и практиковал его все четыре года. За время обучения я получил восемь оценок E (Excellent, наивысшая оценка – в университете Цинхуа оценки выставлялись по пятибалльной системе), но мой действительный уровень немецкого вовсе не был столь высок. Первые два года нас учил декан факультета немецкой филологии Пекинского университета профессор Ян Бинчэнь (Ян Чжэньвэнь). Он много лет провел в Германии, занимался переводами немецких классических произведений, таких, например, как «Разбойники» Фридриха Шиллера[38], словом, его знание предмета было на высоте. Господин Ян был прост в общении и даже иногда приглашал студентов к себе на ужин. Вместе с тем это был крайне безответственный преподаватель. Помню, обучение он начал с алфавита и рекомендовал при чтении буквы А разом выдыхать звук из «области ниже пупка», буквы B, C, D нужно было читать так же. Поначалу это объяснение показалось оригинальным, но потом многие студенты стали роптать: «Нам все равно, разом или не разом его выдыхать из области ниже пупка. Мы просто хотим правильно произносить звуки!» С тех пор фраза «разом выдыхать из области ниже пупка» превратилась в анекдот.

Семейная жизнь учителя Яна тоже была весьма интересной. Он занимал должность декана и получал довольно высокое жалование, если пересчитать на современные цены, эта сумма будет раз в десять выше, чем у нынешних профессоров. Однако пока у власти находилась Бэйянская клика[39], деньги редко выплачивали в срок. На раннем этапе правления Гоминьдана ситуация улучшилась лишь немного, а на позднем, с появлением всяческих фаби[40] и облигаций на серебряную и золотую валюты, обычные бумажные деньги сделались так же ценны, как туалетная бумага. Профессорам приходилось нелегко, а о господине Яне говорили, что он преподает одновременно в пяти разных университетах и его месячный доход составляет больше тысячи серебряных юаней[41]. Для сравнения – я тратил на питание всего шесть юаней в месяц и не голодал. Профессор Ян жил на широкую ногу – имел большой дом на песчаной отмели рядом с Пекинским университетом, молодую красавицу-жену и множество слуг. Каждый вечер профессор выезжал в театр на спектакли с актрисой, которую содержал, и, надо сказать, это был очень странный союз. Мировоззрение профессора было весьма необычным, он верил в какие-то фантастические вещи и преклонялся перед буддийской «пустотой». Эта его жизненная философия на деле оборачивалась крайней безответственностью. Профессия была для него лишь случайной игрой, оценки он ставил так же несерьезно. Даже не взглянув на экзаменационный лист, господин Ян мог сразу выставить отметку. Однажды мой однокурсник по фамилии Чэнь, имевший докучливый нрав, сдал лист и стоял возле учителя, не желая уходить. Учитель Ян спросил: «Вам кажется, у вас низкий балл?» – и тут же исправил S (Superior, вторая оценка) на E.

Базовые знания по грамматике и немногочисленные немецкие слова – вот и все, что я смог выучить в старшей школе под началом учителя Суня. Первый и второй годы учебы у профессора Яна также не слишком расширили мои познания.

На третьем курсе нашим преподавателем стал немец фон ден Штейнен. Он подошел к процессу учебы по-немецки добросовестно, был требователен, что, конечно, сказалось на наших знаниях и успеваемости. На четвертом курсе учитель опять поменялся, теперь это был немец Г. Экке[42] по прозвищу Эфэн. Он получал очень высокое жалование, жил один в шикарных апартаментах, где помимо огромной приемной залы была и отдельная пристройка для челяди. В Германии господин Экке изучал историю искусства, любил его и хорошо в нем разбирался, у него была неплохая коллекция древнекитайских картин. Раньше он преподавал в Сямэньском университете, Лу Синь даже упоминал его в одном из своих произведений. Сам же господин Экке был автором книги о китайских пагодах, и это произведение было отмечено в иностранных научных кругах. Однако несмотря на то, что немецкий был его родным языком, преподавал он его скверно, часто бывал рассеян. Лекции господин Экке читал на английском. Однажды мы попросили его не использовать английский и говорить на занятиях на немецком, и он заговорил, да так быстро, будто это бурлящий водопад обрушивался со скалы. Потом он спросил нас по-немецки: «Verstehen Sie etwas davon?»[43] Мы покачали головами. Нам хотелось сказать: «Wir verstehen nichts davon»[44], но даже эту простую фразу мы не могли произнести. «Раз уж вы не поняли, я продолжу объяснять на английском!» – резюмировал он. Мы были не согласны, но ничего не могли поделать, подобно больному, который вынужденно мирится с горечью лекарства. Наши занятия проходили как прежде.

Вместе с тем, господин Экке сильно повлиял на меня. Ему нравилась классическая немецкая поэзия, особенно он любил произведения Фридриха Гёльдерлина и Августа фон Платена[45]. Мне тоже понравились эти авторы, и под руководством профессора я написал дипломную работу на степень бакалавра «Ранняя поэзия Гёльдерлина» даже несмотря на то, что не слишком хорошо разбирался в творчестве поэта. Я плохо помню содержание той работы, вероятно, она была слабой.

Мое материальное положение в те годы было плачевным. Однажды я написал несколько статей и на небольшой гонорар купил полное собрание сочинений Фридриха Гёльдерлина, о котором давно мечтал. Я и по сей день бережно храню это подарочное издание. Некоторые из стихотворений я прочел, но не уверен, что они мне полностью понятны.

Помимо английского и немецкого, я взялся и за французский язык. Его преподавала мадмуазель Оллан из Германии. Ее китайским именем было Хуа Ланьдэ. Волосы ее уже отливали серебром, что говорило о весьма почтенном возрасте. Мадемуазель Оллан жила одна, характер ее был несколько необычным и противоречивым – похоже, она страдала от мании преследования. Она не стеснялась бранить своих студентов на занятиях, а письменная работа без единой ошибки и повода придраться вызывала у нее гнев. Поначалу группа изучающих французский была большая, однако совсем скоро она уменьшилась наполовину из-за невыносимого характера преподавательницы; остались только те, кому ругань была ни по чем, среди этих смельчаков был и я. А еще со мной тогда учился ставший знаменитым математик Хуа Логэн[46]. Помню, как однажды после очередной очень грубой отповеди мы сговорились и решили ответить ударом на удар. Результат превзошел все ожидания. Преподавательница уступила, с тех пор все стало спокойно и мирно, и как-то раз она даже пригласила нас на обед (жила мадмуазель, если я правильно помню, в хутуне Цзюньцзичу, что в нынешнем районе Хайдянь). Так между нами наступило перемирие, мы сделали шаг навстречу друг другу.

Тогда же я был вольным слушателем на курсе русского языка. Преподаватель был родом из Белоруссии. Кажется, его китайское имя звучало как Чэнь Цзофу. Он был необычайно высок ростом – китайца, стоящего за его спиной, разглядеть было невозможно. Ни английского, ни китайского он не знал, поэтому приходилось прибегать к очень модному теперь «прямому методу преподавания иностранных языков». Результаты такого обучения были далеки от идеала. Я различал только фразу «Скажите, пожалуйста!», а все остальное не понимал вовсе. Конечно, такие занятия становились мне все менее интересны, и в конце концов я их совсем забросил. Результатом, которого мне все же удалось добиться, стала пара заученных фраз и с десяток слов. На этом мои первые занятия русским языком и остановились.

Как уже было сказано, хоть я и назывался «специалистом по немецкому языку», однако знал его прескверно. Как назло, каждый раз мне ставили наивысшие баллы. После окончания университета в 1934 году мне пришлось вернуться в свою среднюю школу в Цзинани уже в качестве учителя китайского. Год спустя университет Цинхуа вошел в немецко-китайскую программу академического обмена, я подал документы, успешно сдал экзамены и стал участником этой программы. Наконец-то я мог осуществить свою мечту и отправиться на учебу в Германию! Невероятно радостное для меня событие.

Однако мой уровень немецкого языка оставлял желать лучшего. Конечно, я мог свободно читать книги, но никогда не упражнялся в аудировании и говорении. Прибыв в Германию, лакомясь немецким хлебом, я, конечно, не мог быстро исправить этот недостаток. На регистрации в отделе академических обменов секретарша улыбнулась мне: «Lange Reise!»[47] Я с недоумением взглянул на нее, осознав, что не понимаю на слух даже самые простые фразы. Первые шесть недель в Берлине я посещал специальные курсы немецкого для иностранцев, организованные Институтом иностранных языков при Берлинском университете. Уже глубокой осенью меня направили в Гёттингенский университет – всемирно известное учебное заведение, о котором мне пока ничего не было известно. В первом семестре я еще не определился с тем, что буду изучать. Зная, что студентов по обмену освободили от платы за обучение, я постарался набрать как можно больше занятий. Каждый день шесть-семь часов мне приходилось проводить на лекциях. Я не всегда интересовался выбранными предметами, не всегда воспринимал материал на слух. Моя цель заключалась в повышении своего восприятия языка за счет аудирования, раньше я никогда не выполнял таких упражнений, что, конечно, негативным образом сказалось на моем уровне понимания. Тут надо заметить, что наше образование и после 1949 года оставалось отнюдь не блестящим, но часто это компенсировалось добросовестным отношением к учебе как студентов, так и преподавателей. Современная молодежь не всегда это осознает.

Другим способом развить понимание немецкой речи на слух стало для меня общение с хозяйкой квартиры, в которой я жил. У немецких университетов не было студенческих общежитий, вопрос с проживанием полностью ложился на плечи студентов, которые в основном обитали на частных квартирах. Женщина, предоставившая мне жилье, имела образование весьма посредственное. Зато она была очень общительной, и мы часто разговаривали на самые разные темы. Каждый вечер она приходила ко мне, чтобы перестелить постель, и долго рассказывала о том, как провела день. Видимо, другим не нравилась ее болтовня, а для меня это стало прекрасной возможностью поупражняться в восприятии речи на слух. Можно сказать, что хозяйка комнаты, в которой я жил, стала моим учителем немецкого, причем не брала за эти уроки никакой оплаты.

Во втором семестре я случайно увидел объявление о том, что вскоре начнутся занятия санскритом под руководством профессора Эрнста Вальдшмидта. Я ужасно обрадовался и сразу записался в группу. В Цинхуа я подумывал изучать санскрит, но у нас не было преподавателя, теперь же мне предоставилась такая возможность, и я не собирался от нее отказываться. Слушателей было всего трое: сельский священник, студент исторического факультета и я. Вальдшмидт придерживался методов преподавания, которые часто использовались в Германии. Один немецкий лингвист XIX века высказал идею, что обучение иностранным языкам сродни обучению плавать – новичка следует подвести к бассейну и столкнуть в воду, если он не утонет, значит научится плавать. С точки зрения изучения языков это означает следующее: нужно как можно раньше приступать к практике, давать студентам тексты на языке оригинала, а грамматику, которую преподаватель не объясняет на уроке, ученик может штудировать самостоятельно. Такой метод совсем не прост для студента. Мне приходилось порой тратить целый день на подготовку к часовому занятию, но это приносило свои плоды – постепенно я раскрывал свой потенциал, активно направляя все силы на учебу. Оставаясь один на один с текстом на чужом языке, не полагаясь на учителя, я самостоятельно решал грамматические задачи. И только если возникал неразрешимый вопрос, можно было обратиться за помощью к профессору. Эту методику я уже описывал в другой статье и сейчас не буду вдаваться в детали.

В немецких университетах действовало своеобразное правило: чтобы защититься на степень доктора философии, нужно было выбрать три факультета – один основной и два дополнительных. Я выбрал в качестве основной специальности санскрит, а первой дополнительной стал английский язык – так я мог облегчить собственную нагрузку. Выбрать третью специальность оказалось сложнее. Я даже серьезно думал насчет арабского и посвятил его изучению около трех семестров. Примерно в середине этого срока мы начали читать Коран. Мне очень нравился этот древний канон, его слог прост и классически изыскан. В Коране не встречается тягостных многочисленных повторений, характерных для буддийских канонов, у него несложная грамматика. После двух семестров я вдруг передумал и решил взять в качестве второй дополнительной специальности славянские языки. Правила, принятые в университетах Германии, предписывали для получения этой второй дополнительной специальности выучить два славянских языка, и я выбрал русский и сербохорватский.

Преподавателем русского языка оказался немец, прежде живший в России. Говорил он на русском как на родном. Его методы обучения ничем не отличались от приемов прочих немецких педагогов – то же сталкивание студента в воду. Мы занимались русским два раза в неделю по два часа. Всего за один семестр – несмотря на то, что в Германии они короткие, – мы смогли осилить учебник русского, куда входили лексика, грамматика и простые разговорные упражнения, и прочесть рассказ Николая Гоголя «Нос». Когда я только приступил к чтению рассказа, знаний по грамматике у меня было мало, и постоянно приходилось рыться в словаре. Часто там находилась только первая часть слова, вторая же часть оставалась мне непонятна из-за изменений в окончаниях, ведь слова имели склонения или спряжения, в которых я совершенно не разбирался. Иногда я целое утро тратил на разбор всего двух строчек из рассказа. Не передать, насколько это было мучительно. Не иначе как чудом, будто во сне, я все-таки прочитал «Нос» за семестр, чтобы в следующем приступить к чтению пьесы Антона Чехова «Дядя Ваня». Разумеется, она далась мне уже гораздо легче.

Сербохорватский язык нам преподавал сам декан факультета, профессор Браун. Изучив простейшую грамматику, мы сразу приступили к чтению текстов. После опыта с русским я не расставался со словарем. Конечно, эти языки родственные, но сербохорватский имеет одну интересную особенность, которая отличает его от других европейских языков: восходящее и нисходящее ударение. Этот язык я выучил ровно настолько, сколько требовалось для сдачи экзамена. Большого интереса он у меня не вызывал, и после двух семестров его изучение для меня завершилось.

Санскрит был моей основной специальностью, и на его изучение следовало отдать все силы. Как я уже говорил, профессор Вальдшмидт придерживался типично немецкой методики обучения. В качестве пособия мы использовали прекрасный учебник Адольфа Фридриха Штенцлера[48] – не слишком объемный, но весьма информативный. Грамматика санскрита известна своей сложностью, некоторые ее правила кажутся запредельно диковинными. Конечно, их не формулировал один конкретный человек, они выкристаллизовывались в процессе исторического развития и позже были разъяснены с помощью инструментов сравнительного языкознания. Штенцлер, проделав весьма непростую работу, смог в тоненьком учебнике грамматики представить основные принципы устройства санскрита. Первая часть книги содержала правила, вторая – упражнения с указанием соответствующей главы из грамматики. По указанию профессора Вальдшмидта мы самостоятельно изучали то или иное правило, а потом на уроке выполняли упражнения на его закрепление. Во втором семестре мы начали читать «Сказание о Нале» из «Махабхараты»[49] – как я слышал, такая методика обучения практикуется во многих университетах Европы и Америки.

На старших курсах уроки санскрита стали называть «семинарами», на этих занятиях мы читали древние буддийские свитки, найденные при раскопках в Синьцзяне. Также профессор задавал нам перевод какого-либо произведения на санскрите, к чему следовало предварительно подготовиться дома. Система семинаров на первый взгляд может показаться заурядной, но в действительности это отличный способ подготовить студента к будущей исследовательской работе. Например, читая древние буддийские свитки, мы учились понимать фрагменты текста, упорядочивать и толковать их, а также постигали тонкости системы знаков препинания.

Изучение пали шло отдельным курсом, но подход профессора был таким же – он не объяснял даже самую базовую грамматику. Нам предлагался какой-либо буддийский канон, написанный на пали, например «Дхаммапада», и мы сразу приступали к чтению, а все грамматические вопросы, закономерности фонетического изменения, а также лексические вопросы решали самостоятельно.

К третьему курсу я уже определился с темой докторской диссертации, но в то самое время началась Вторая мировая война, и профессора Вальдшмидта призвали в армию. Его заменил старый профессор Эмиль Зиг, который прежде работал в университете, но по возрасту вышел на пенсию. Ему было почти восемьдесят лет, однако он держался бодро, был доброжелателен и располагал к себе. Видимо, возможность вновь преподавать его очень радовала. При нашей первой встрече он объявил, что за свою жизнь изучил три вещи: «Ригведу», древнюю санскритскую грамматику и тохарский язык, и теперь хочет всему этому обучить меня. Кажется, он решил, что я непременно соглашусь. В его речи даже не звучало вопросительной интонации. Так моя судьба и решилась.

В то время в мире широкое распространение получили «левые» идеи, влиянию которых подверглось абсолютное большинство людей вне зависимости от уровня их образования. В особенности это касалось университетского сообщества, где лекции по любому предмету в той или иной степени приобретали политическую окраску, а порой превращались в прямую пропаганду агрессии и экспансии. Конечно, Эмиль Зиг не мог быть в стороне от этих тенденций и, вероятно, взялся учить меня также во имя интересов своей родной страны и проводимой ею политики. Но разве ученые империалистических государств всегда непременно должны служить этой политике? Думаю, нет. Иначе почему тогда пожилой профессор Зиг решил передать свои знания молодому человеку из чужой страны?

Моя учебная нагрузка была тогда уже довольно велика, и мне не хотелось браться за что-то новое. Однако, видя искренность старика, я уступил и изо всех сил старался не разочаровывать его. Авторитет профессора Зига в мировом научном сообществе был очень велик. Он часто получал письма от исследователей тохарского языка со всех концов света и на каждое отвечал с неизменным энтузиазмом, искренне и не пытаясь ничего утаить; одним из тех, кто состоял с ним в переписке, был американец Лейн[50]. Многие молодые ученые стремились стать учениками Эмиля Зига, но удавалось это далеко не всем, я, кажется, уже упоминал, что вместе со мной учился бельгийский профессор Вальтер Куврёр. По моим наблюдениям, господин Зиг считал науку общечеловеческим достоянием, а мировая экспансия мало его заботила. Вероятно, поэтому он и решил передать мне, иностранному студенту, все накопленные им знания и исследовательский опыт. За докторскую диссертацию и устные экзамены я получил довольно высокие баллы, и господин Зиг старался хвалить меня при каждом удобном случае. Подобное отношение оказало на меня огромное влияние и определило то, как я и сам впоследствии стал относиться к своим собственным студентам. Сейчас я уже старик, и мне известно, как важна поддержка для тех, кто только начинает свой путь. Мне хочется верить, что я могу ее оказывать, ибо только в этом случае я буду считаться достойным учеником своего учителя.

Те годы, разумеется, были сложными, порой горестными и уж точно самыми голодными. Шла война, часто нам приходилось прятаться от авианалетов и других опасностей, но теперь я вспоминаю то время как прекрасное и сладостное. Возможно, секрет здесь в том, что я проводил много времени с дорогим мне профессором. Помню, наступила зима, и улицы укрыл снег. Сумерки опускались рано, и после занятий я часто провожал господина Зига домой, помогая ему пробираться по безлюдным заснеженным тротуарам. Деревья и крыши домов томились по тяжелым белым покрывалом, тускло поблескивавшим в темноте. В душе у меня разливалась светлая грусть, и я запомнил эту картину на всю жизнь…

После возвращения на родину в 1946 году я стал работать преподавателем иностранных языков. Внешне мои собственные задачи по их изучению были выполнены, но на самом деле все было не столь однозначно. Изучение любых языков – будь то свой родной или иностранный – это бесконечный процесс длинною в жизнь. Сведущие люди понимают, что невозможно раз и навсегда выучить иностранный язык, и так называемый «уровень владения» – понятие относительное. Говорят, что в произведениях Шекспира таится немало грамматических ошибок, равно как и у китайских литераторов, философов, историков и поэтов прошлого можно найти множество лексически неверных предложений. Да и в наши дни кто из знаменитейших писателей может похвастаться идеальной грамматикой и лексикой? Если кто-то бахвалится, что достиг совершенства в устной или письменной форме какого-либо языка, он просто-напросто обманщик. Мне совершенно не хочется никого напугать, но эти слова – чистая правда.

Итак, я понимал, что мне нельзя останавливаться, и одновременно с преподавательской деятельностью я занимался переводами. Порой мне попадались тексты, смысл которых я понимал частично, или же мне только казалось, что понимал. Разумеется, не обходилось без помощи словаря или консультации с кем-то более компетентным. Нынче многие строят из себя знатоков и переоценивают собственные возможности, осмеливаясь переводить все подряд. Предпочитая ничего ни с кем не обсуждать, они гордятся своей работой, но на самом деле у них получаются переводы очень плохого качества, и для читателя это просто катастрофа. Однако эти горе-переводчики очень гордятся своей работой, даже не осознавая, что им следует стыдиться!

«Вы всю жизнь учили иностранные языки, поделитесь опытом?» – не сосчитать, сколько раз я слышал этот вопрос. Что ж, у меня хватает опыта, чтобы раздавать советы. Порой я думаю, что после длительного изучения иностранного языка достигается некий уровень, граница, черта, рубеж, порог. Для различных языков это происходит в разное время. Языки сильно отличаются друг от друга, в том числе и по сложности, равно как и сами ученики отличаются способностями и усердием. Преодолеть этот порог совсем непросто, но разница между «той» и «этой» сторонами – как между небом и землей. Не покорив предел, нельзя постигнуть тайны языка, стоить лишь чуть расслабиться – и вы рискуете забыть все изученное раньше и поставить крест на прошлых усилиях. Использование языка будет мучением, а говорящий рискует стать посмешищем в глазах других. Одним словом, карп навсегда останется карпом и не сможет превратиться в дракона[51]. Так что же необходимо для преодоления Врат Дракона? Очевидно, приложить невероятные усилия, продемонстрировать огромную силу воли и стойкость, и лишь в этом случае придет успех. Это правило применительно к любому делу, будь то каллиграфия, живопись, гравировка, игра го[52], шахматы, волейбол, футбол, гимнастика или прыжки в воду. Преодолев чудесные врата, овладев своей профессией, вы получаете прочную основу для дальнейшего роста. Если говорить об изучении иностранного языка, то по ту сторону воображаемой черты он становится инструментом, который можно с легкостью использовать, но и в этом случае не стоит относиться к предмету познания легкомысленно.

Чему бы ни учился человек, не последнюю роль в этом процессе играет методология. Мы испробовали самые разные способы обучения иностранным языкам, собрали некий опыт и благодаря этому достигли определенных результатов. Однако следует признать, что методология не всемогуща, более того, для меня куда важнее трудолюбие, постоянная практика и личная заинтересованность ученика. Когда-то я слышал шутку о том, что лучший способ избавиться от клопов – это ловить их как можно прилежнее. Не могу не заметить, что в ней содержится доля истины.

Изучению иностранных языков я посвятил более шестидесяти лет своей жизни и, оглядываясь назад, с грустью вынужден признать, что сейчас использую лишь немногие из них, те, которыми владею очень хорошо. Мне так и не удалось преодолеть Врата Дракона во многих языках, за которые я брался, и даже в тех, где определенный успех все же был, мне порой не хватает знаний. Всем, кто встал на путь изучения иностранных языков, я могу посоветовать только одно: учитесь усердно. И пусть эти слова покажутся вам жестокими, но, по-видимому, другого способа нет. Порой истина так же заурядна, как тот факт, что человеку нужно каждый день питаться. Она всем известна без громких речей и всегда остается сама собой. Я уверен, что при надлежащем терпении и прилежности любой человек сможет преодолеть те границы, о которых я говорил, и стать настоящим драконом. Сейчас наша родина крайне нуждается в специалистах со знанием самых разных иностранных языков, и совместными усилиями мы обязательно выполним эту священную задачу.

Дописано 12 сентября 1986 года